Сегодняшний неожиданный снег принес старые, казалось бы, давно ушедшие воспоминания. Ольге вдруг вспомнились те снежные петербургские зимы ее детства, когда, увидев первый снег, она радовалась ему, как чуду. В иные вечера она, бывало, до полуночи просиживала у окна, наблюдая за разыгравшейся снежной бурей, в которой терялась Фонтанка, мост против их дома и весь город. Была какая-то особенная радость в том, чтобы долго смотреть на метельные вихри, а затем нырнуть под одеяло, как в теплый дом, а утром проснуться и услышать, как дворник Аким во дворе лопатой чистит снег, и втянуть носом протянувшийся с кухни по всей квартире запах испеченных мамой блинов; представить, как сейчас они с Ксютой наедятся блинчиков с медом, оденутся потеплее и побегут на горку, — и почувствовать огромное, наплывающее на тебя со всех сторон счастье, такое абсолютное, какое бывает только в детстве.
И вот теперь, спустя много лет, снег принес эти дорогие сердцу воспоминания, от которых защемило сердце.
Между Ленинградом и Парижем — моря и целая жизнь.
Ольга смотрела в окно на летящие белые стаи — привет с ее Родины.
Там где-то далеко, в стране утраченного прошлого, сейчас тоже январь, и Петербург в белом кружеве, и Фонтанка в хрустале, и городу так к лицу зима, подчеркивающая его строгую графичность. Спят под снегом ангелы и львы, припорошены белым изогнутые спины мостов, дремлет под снежным покровом Летний сад, и в ночном небе, над зимним городом, висит зеленая звезда.
Если смотреть долго-долго, как Ольга — двадцать лет, эту звезду можно увидеть.
Какими были ее двадцать зим в городе без снега? С первых дней своей вынужденной эмиграции она жила мыслями о возвращении. Идея вернуться, как та самая зеленая звезда над Петербургом, освещала ее жизнь в Париже и хотя бы отчасти примиряла Ольгу с происходящим.
Поначалу собственная парижская жизнь воспринималась Ольгой как некий фильм с нелепым сценарием и плохо подобранными актерами. Красивые виды Парижа, небольшая, но довольно уютная квартира, которую снял для них Евгений, смотрелись как киношные декорации, а парижане выглядели как задействованные в массовых сценах статисты. Герой — демон-искуситель — богатый русский адвокат, образу искусителя, конечно, не соответствовал, а героиня, зеленоглазая русская эмигрантка, фальшивила и с ролью отчаянно не справлялась. Но, как бы там ни было, Ольге приходилось играть свою роль, жить с Клинским, обеспечившим ей комфортные бытовые условия, и ждать, когда это дурное кино закончится и можно будет вернуться домой.
Через год она поняла, что больше не может жить в затянувшемся фильме, и заявила своему то ли спасителю, то ли тирану, что хочет вернуться в Россию.
Клинский ничуть не удивился ее словам, словно бы ждал их весь год.
— Что же, Леля, тогда, полагаю, нам надо серьезно поговорить.
Спокойным, будничным голосом Евгений сообщил ей, что есть некоторые обстоятельства, которые она должна принять в расчет перед возвращением в Россию, а именно то, что протоколы допросов Ольги Александровны Ларичевой, арестованной ВЧК из-за вероятного участия в контрреволюционном мятеже, содержат ее свидетельские показания в отношении других участников заговора, подтверждающие их причастность к подготовке переворота.
Ольга не сразу поняла смысл сказанных Евгением слов.
— Ты о чем? Совершенная чушь! Я ничего не подписывала и товарищей Николая не называла.
— Однако же, Леля, правда в том, что в документах следствия стоит твоя подпись, — усмехнулся Клинский. — И твой бывший муж, или кем он там тебе приходился, считает, что ты предала его.
Все так же спокойно, попивая свое любимое бордо, Евгений сообщил, что был вынужден предложить следователям сделку; после отъезда Ольги за границу они могли «интерпретировать ее показания» в интересах следствия.
— Иначе говоря, приписать мне то, чего я не делала? — Ольга никак не могла поверить в такую низость.
Однако Евгений подтвердил, что так и есть — формально она якобы подписала показания против бывшего мужа и его товарищей по партии, и теперь это может расцениваться ими как предательство с ее стороны.
— Значит, ты все знал?! — В ней белым огнем разгоралась ярость. — И подстроил все специально? Использовал мое положение, чтобы…
Она подлетела к нему и швырнула его бокал об стену.
— Чтобы что? — усмехнулся Клинский. — Спасти тебя?! А как я должен был поступить — оставить тебя там гнить?
— Но это моя жизнь! Ты не имел права решать за меня!
— Вот только не надо этого геройства. Оно и тогда было никому не нужно, и сейчас тем более.
— А Николай? Что с ним? Выходит, что я навредила ему?
Клинский внимательно посмотрел на нее и покачал головой:
— Леля-Леля, никогда тебя не понимал. Николай жив и свободен.
— Его выпустили? Но откуда ты знаешь?
Клинский пожал плечами:
