– Ладно, я пойду с тобой на выпускной, если Кэплан никуда не выложит это видео.
Кэплан и Оливер аплодируют, только Оливер немного вяло. Куинн с грохотом бросает столовые приборы и стискивает меня в таких крепких объятиях, что мои ноги отрываются от пола.
Забавно. Не помню, чтобы ко мне прикасался какой-нибудь парень, кроме Кэплана. И конечно, в разгар всего этого веселья я начинаю думать именно об этом. Сначала я боюсь, что разрыдаюсь, но Куинн продолжает прижимать меня к себе, и я пользуюсь моментом, чтобы немного прийти в себя, уткнувшись лицом в его плечо.
– И не вздумай надеть клоунский костюм! Знаю я твои шуточки, – говорю я ему, когда он отпускает меня.
– Клянусь! – Куинн, что странно, смущается, его глаза блестят. – Это будет совершенно серьезный, романтический, традиционный выпускной.
– Забудь, что я сказала. Надень клоунский костюм.
– Хорошо, может быть, только нос.
Тут входит Джулия, мама Кэплана и Оливера, с желтыми и синими воздушными шарами и тортом с бенгальскими огнями. Все вокруг плачут, кричат и обнимаются. У нас все подгорело, поэтому мы начинаем все заново и устраиваем соревнование, кто приготовит лучший сэндвич с жареным сыром, судья – Кэплан. Победил мой бутерброд с чеддером и острым соусом на хлебе из цельнозерновой муки. Вскоре раздается тихий стук в дверь, который почти теряется в радостном гвалте. Это моя мама, похожая на сонного ребенка, во вчерашней одежде, но она улыбается и в руках у нее бутылка шампанского. У Льюисов нет фужеров, поэтому мы разливаем шампанское по одноразовым стаканчикам, а Кэплан пьет прямо из бутылки. Я вижу, как Джулия приглаживает волосы моей матери и обнимает ее. Я никогда не понимала их дружбы. Моя мама такая холодная и отстраненная, а Джулия – ее полная противоположность, теплая и неизменная, эдакая стена любви. И тут я понимаю: они такие же, как мы с Кэпланом. Я удаляюсь в ванную на тот случай, если мне снова захочется поплакать, а остальные переходят в гостиную, чтобы поиграть на приставке в Just Dance, еще одну любимую игру Кэплана.
Когда я выхожу из ванной, он стоит в коридоре.
– Привет.
– Привет.
– Ты брызгала водой на лицо. И на запястья.
– Здесь жарко.
– Ты… ну понимаешь… немного распереживалась тогда?
– Когда?
– Когда Куинн обнял тебя.
– Ах, это. Наверное. Совсем чуть-чуть. Сейчас я в порядке.
– Хорошо. – Кэплан улыбается. – Ты сказала мне «не важно», кстати. В машине. Я не забыл.
– Правда? – Я вздыхаю. – Прости.
– Что случилось?
– Я почувствовала себя немного неловко, потому что ты подумал… ну когда я сказала, что мое место рядом с тобой…
– Понял. Это было глупо. Я повел себя глупо.
– Я хотела сказать… по жизни. Мы лучшие друзья и связаны друг с другом по жизни. Поверить не могу, что ты подумал… о чем-то другом… ну ты понял. Я бы хотела, чтобы все оставалось вот так.
– Как?
Я пожимаю плечами. Наши матери смеются, громко и беззаботно, когда Оливер и Куинн начинают свой новаторский танец под песню It’s Raining Man.
– Вот так, – отвечаю я, махнув рукой в сторону лестницы.
– Все так и останется. Я обещаю, – говорит Кэплан.
– Вот и хорошо.
– Ты тоже должна пообещать.
– Ты у нас оптимист.
– Мина, пообещай тоже.
– Обещаю, – говорю я, потирая пальцем бровь, – что если что-то и изменится, то только в лучшую сторону.
– Ладно, это меня тоже устраивает.
– Поздравляю, Кэплан.
– И я тебя! – Он ухмыляется и подмигивает мне.
– Ой, а меня-то с чем?
– Тебя пригласили на выпускной!
Я толкаю его, он толкает меня в ответ, и мы спускаемся вниз.
После Льюисов у нас дома, кажется, даже тише, чем обычно. Я спрашиваю маму, не хочет ли она выпить чаю, но она отвечает, что слишком устала. Я все равно решаю заварить ей чашку, принести ее маме в кровать и поговорить о Йеле.
Когда спустя пять минут я захожу в мамину комнату, она уже спит, лежа прямо в одежде на покрывале. В поисках одеяла, чтобы укрыть ее, я впервые за десять лет открываю ее шкаф.
Ее старые сарафаны разных цветов, словно конфеты на бусах, все еще висят там. Я, будто глядя в телескоп на другую вселенную, представляю маму, которая учит меня танцам со смешными названиями, а папа ставит старые пластинки. Она коллекционировала в старинных маленьких коробочках отжившие свой век библиотечные формуляры, он – пластинки. Сейчас я не могу представить его лицо, не посмотрев на фотографии, но помню его смех, раздававшийся сквозь музыку, когда мы с мамой танцевали. Не знаю почему, но из тех времен мама мне помнится лучше, чем папа. Может, потому что она все еще здесь, рядом, а я знаю, что случится со всеми этими деталями из прошлого.
