Лейкин, Николай Александрович — русский писатель и журналист. Родился в купеческой семье. Учился в Петербургском немецком реформатском училище. Печататься начал в 1860 году. Сотрудничал в журналах «Библиотека для чтения», «Современник», «Отечественные записки», «Искра».Большое влияние на творчество Л. оказали братья В.С. и Н.С.Курочкины. С начала 70-х годов Л. - сотрудник «Петербургской газеты». С 1882 по 1905 годы — редактор-издатель юмористического журнала «Осколки», к участию в котором привлек многих бывших сотрудников «Искры» — В.В.Билибина (И.Грек), Л.И.Пальмина, Л.Н.Трефолева и др.Фабульным источником многочисленных произведений Л. - юмористических рассказов («Наши забавники», «Шуты гороховые»), романов («Стукин и Хрустальников», «Сатир и нимфа», «Наши за границей») — являлись нравы купечества Гостиного и Апраксинского дворов 70-80-х годов. Некультурный купеческий быт Л. изображал с точки зрения либерального буржуа, пользуясь неиссякаемым запасом смехотворных положений. Но его количественно богатая продукция поражает однообразием тематики, примитивизмом художественного метода. Купеческий быт Л. изображал, пользуясь приемами внешнего бытописательства, без показа каких-либо сложных общественных или психологических конфликтов. Л. часто прибегал к шаржу, карикатуре, стремился рассмешить читателя даже коверканием его героями иностранных слов. Изображение крестин, свадеб, масляницы, заграничных путешествий его смехотворных героев — вот тот узкий круг, в к-ром вращалось творчество Л. Он удовлетворял спросу на легкое развлекательное чтение, к-рый предъявляла к лит-ре мещанско-обывательская масса читателей политически застойной эпохи 80-х гг. Наряду с ней Л. угождал и вкусам части буржуазной интеллигенции, с удовлетворением читавшей о похождениях купцов с Апраксинского двора, считая, что она уже «культурна» и высоко поднялась над темнотой лейкинских героев.Л. привлек в «Осколки» А.П.Чехова, который под псевдонимом «Антоша Чехонте» в течение 5 лет (1882–1887) опубликовал здесь более двухсот рассказов. «Осколки» были для Чехова, по его выражению, литературной «купелью», а Л. - его «крестным батькой» (см. Письмо Чехова к Л. от 27 декабря 1887 года), по совету которого он начал писать «коротенькие рассказы-сценки».
Площадь Александрийского театра освещена на пробу электрическим светом Яблочкова. Тут же мелькают газовые фонари и кажутся совсем блеклыми. Как водится, останавливается народ и толкует.
— Однако это самое электричество-то повсюду пущают!
— Дешево, оттого. Газ все-таки из каменного угля делается, а этот из простого самоварного угара.
— Из самоварного угара? Ловко же придумали! А допрежь нынешней зимы об этом электричестве что-то не было слышно. Все мингальский огонь шел.
— С приезда китайского посольства он. Китайцы его в бочках сюда привезли, чтоб газовому обществу подрыв…
— А как же говорили, что Яблочков придумал?
— Да ведь Яблочков китаец и есть, только в нашу веру крещеный. Ведь у них все равно, как у жидов: как перекрестится, так сейчас косу долой и русскую фамилию принимает.
— Так. То-то видел я портрет евонный. В «Стрекозе» пропечатан. Так он при всем своем косматии обозначен. Уж и волосья отросли.
— Порядок известный. Уж коли мухоеданство побоку, то и головобритие оставь, и лошадятину брось жрать, и жен своих разгони да при одной жене останься, а то опять в старую веру прогонят.
— Поди ж ты, какая вещь! Простой самоварный угар, а как горит! На газ-то и не взглянешь.
— Да, вот простой угар, чад, а нынче в дело идет. Нынче всякая дрянь на потребу. Прежде вон в Чекушах около кожевенных заводов целые горы дубильной корки валялись и только просили заводчики всех — увези, мол, ее куда-нибудь на Голодай, а ноне по два целковых за воз продают. Говорят, что какие-то немцы начали из этой корки леденцы кондитерские делать.
— Наука! Ничего не поделаешь! Да и не одни немцы! Вот трактирщик Ротин мусор по помойным ямам стал собирать, жжет его в какой-то особенной печке, и что ж ты думаешь? Фарфоровая и стеклянная посуда у него выходит. В газетах было писано, я не вру. Говорят, что на прошлой неделе такое потрафление: жжет он одну помойную яму — глядь, а у него в печке графин с четырьмя рюмками стоит.
— С водкой? — спрашивает кто-то.
— Ну, вот! Уж и с водкой. Будет с тебя, что и так граненый графин с рюмками.
— Да… С каждым годом народ-то умудряется все больше и больше… — протягивает купец. — Чего доброго, опять задумают строить Вавилонскую башню до небес.
— Да ведь Вавилон-то, говорят, провалился сквозь землю за это.
— То Содом. А Вавилон и посейчас стоит, только там безъязычные англичане родятся. Так я опять об дряни-то. Мы вот в Апраксином переулке живем. Так у нас по квартирам ходил один немец и деревянные катушки из-под ниток собирал. Спрашивали тут у нас: на что ему эти самые катушки. Мыло, говорит, из них варить буду.
— Знаю я этого немца, — слышен голос- Он, окромя того, сургуч с конвертов собирает. Только про сургуч он нам сказывал, что на такую потребу, чтоб родителю своему памятник на могилу отлить. Проклял, вишь ты, его родитель евонный — вот он, чтоб заклятие с себя снять, и собирает ему сургуч на памятник. Еле ходит немец, словно на тараканьих ногах, и совсем нутром помутившись от этой анафемы.
— Помутишься! Родительская анафема хуже семи лихорадок измает. А то вот, господа, есть такие люди, что билеты от конки собирают.
— Это в лекарство. Те от груди пьют, чтоб мокроту гнало. Заварят как бы чай и пьют.
— Вовсе и не в лекарство, вовсе и не от груди. А дело в том, что англичане в газетах объявили, что кто десять миллионов билетов соберет и в город Англию представит, тому они хмельные острова отдадут.
— Какие хмельные острова?
— Мадерные. Где мадера и ром делается. Отняли они их от турок да стали замечать, что очень уж спиваться с кругу начали и совсем от делов отбились, так вот, что себе не мило, то попу в кадило.
— Вы это про билеты коннолошадиной дороги? — слышится вопрос.
— Про них самых.
— Вот не в ту жилу и попали. Англичане такой интерес держут, чтоб тридцать миллионов почтовых марок собрать! Что им коннолошадиные билеты! Какой в них вкус! А кто тридцать миллионов марок соберет и представит ихнему банкиру, то банкир сейчас жениться обещался. Триста миллионов у него.
— А ежели мужчина представит?
— Эта публикация только для женского пола относится. Одна гувернантка собирала. И уж совсем было собрала, осталось всего каких-нибудь полсотни собрать — вдруг пожар и все прахом пошло! Сразу с горя рехнулась и такая штука, что в одну ночь у ней полголовы с отчаяния поседело: одна половина черная осталась, а другая как лен белая.
— Дозвольте узнать, с чего это опять сегодня лектричество зажгли? — спрашивает какая-то женщина.
— Лектричество-то с чего палят? А сегодня в манеже, на конской выставке, медали лошадям раздавали, ну вот по сему случаю и зажгли.
— Лошадям медали? Да что вы, батюшка! Не хотите ответить, так не надо.
— Что ж тут удивительного? Откуда вы приехали? Ноне и телятам медали давали. Вон будет цветочная выставка, так и на древеса навесят. Какая-нибудь камелия в цвету и будет в серебряной или золотой медали.
— Ах эдакие… А я думала… Ну, пардон.
— Ничего-с. Окромя того почетное гражданство лошадям раздали.
— Почетное дипломство, — поправляет кто-то.
