Мне нужно больше есть. Нам всем нужно. Война и эпидемия чересчур эффективно лечат ожирение.
— Эй, — зову я ее, сообщая о своем приближении. — Хочешь услышать что-нибудь необычное?
Она качает головой и продолжает «вглядываться» в то, что мы оставляем у себя за спиной.
— Впереди земля. Пока это только длинная тонкая полоска, но капитан говорит, что ее постепенное приближение — захватывающее зрелище.
Лиза скованно приседает.
— А что потом?
— Когда мы будем там?
— Что произойдет, когда мы будем там?
— Мне нужно пробираться на север.
— А я?
— Я же говорила, что ты можешь пойти со мной.
— А если я не захочу?
Я глубоко вздыхаю, обдумывая слова, которые собираюсь произнести. Если я придам им неправильное направление, что-то будет потеряно.
— Ты принадлежишь сама себе. Ты должна делать то, что хорошо для тебя.
— Да, это верно.
Сперва это только пятнышко в отдалении — остров Греция, но по мере наблюдения он разрастается и становится похожим на большой буй среди плещущихся волн. Строго говоря, Греция не остров, просто такое красивое определение пришлось кстати в одной из популярных песенок.
— Пелопоннес, южная часть, рукотворный остров, — сообщает мне капитан. — Сотню лет назад или больше прорезали канал сквозь сушу, чтобы могли проходить корабли, как…
Его усы дергаются, пока он, жуя, подыскивает нужные слова.
— Панамский канал?
Он щелкает пальцами.
— Точно, Панамский канал.
Он поднимает свою сухую руку.
— Там один уровень. Нет такого «так, так, так».
Говоря это, он изображает рукой ступени, символизирующие систему шлюзов, которой знаменит Панамский канал.
— Когда мы туда доберемся?
— Ах, — кашляет он, — всего через несколько часов.
Несколько часов. Мое сердце начинает биться учащенно.
Новая секретарша в вестибюле исчезает через две недели после своего появления. Это место занимает ее копия.
— Доброе утро, чем-могу-быть-полезна? — бодро трещит она в телефонную трубку.
На ее руке кольцо с драгоценным камнем. У нее, должно быть, есть жених, и он, возможно, сейчас на войне.
Наверху, в уборной, собрались женщины, но обсуждают они не своих малышей.
— Вы слышали? Синтия умерла, — говорит одна из них, когда я вхожу.
Две недели назад она была жизнерадостна, а теперь ее нет. Я едва знала ее, но, тем не менее, мне потребовалось применить всю силу воли, чтобы держать себя в руках.
В этот же день в метро ко мне подходит человек. Ранее привычная давка теперь сократилась до небольшого количества пассажиров, умещающихся на боковых сиденьях, так что он бросается в глаза как пятно крови на белых брюках. Он втянулся в свой зеленый свитер, только кончики пальцев выглядывают из рукавов. У него крупная голова на тонкой шее, масса густых русых волос, которые уже давно не видели парикмахерских ножниц. Он такой тощий, что надетая через голову сумка кажется единственным, что притягивает его к земле.
— Можно… Могу я с вами поговорить? Считается вежливым спрашивать, поэтому я спрашиваю…
Я поворачиваюсь в его сторону, поднимаю на него глаза, пытаясь не раздражаться из-за того, что он нарушил мое беспокойное одиночество. Он продолжает говорить, не дожидаясь моего согласия, что одно это уже должно послужить сигналом, чтобы оборвать его, но он застал меня врасплох.
— Вы работаете в «Поуп Фармацевтикалз», верно? Конечно, вы там работаете. То есть, я хочу сказать, что знаю, что работаете. Я слежу за вами. Я не хотел увязываться за кем-то из научных сотрудников, от которых ничего не добьешься, по крайней мере на нормальном языке, который понимает большинство людей. Поэтому мне пришлось выбрать кого-нибудь другого, кого-то не столь важного, кто согласится поговорить со мной. Люди из обслуживающего персонала словоохотливы. Я видел их по телевизору. Все они хотят получить возможность высказаться. Поэтому я решил выбрать кого-то типа вас.
Я не обращаю внимания на оскорбление, потому что в этом парне есть что-то особенное.
— Вы журналист?
Его взгляд останавливается на моем левом ухе. Перепрыгивает на правое. Потом вниз, на руки. Затем куда-то поверх моей головы.
— Джесс Кларк. «Юнайтед Стейтс таймс». Раньше я вел блог в Интернете. Возможно, вы слышали обо мне.
Он ждет, пауза затягивается.
Я пытаюсь стряхнуть с себя весь этот сюрреализм.
— Нет, я ничего не слышала ни о вас, ни о «Юнайтед Стейтс таймс». Прошу прощения.
— Она только недавно возникла.
Парень полон наивного энтузиазма.
— Очень многие люди отправились на войну, поэтому не хватает квалифицированных журналистов, а газетчики остались. Они хотят сделать одну большую газету, которая донесет новости до всех, кто пока еще здесь. Так будет проще, говорят они. Я думаю, что тут тайный умысел. Правительство таким образом хочет контролировать новости. Но, поскольку они мне платят за мои репортажи, я впервые снял свое собственное жилье, так что деньги — это неплохо. Теперь учусь готовить. Сегодня утром я приготовил омлет в микроволновке. С зеленым перцем и беконом. По рецепту нужно было ветчину, но бекон мне нравится больше.
Он опять замолкает в ожидании, будто мы играем в шахматы и сейчас мой ход.
— Я тоже предпочитаю бекон.
