Он говорит о Медузе — женщине со змеями вместо волос на голове и взглядом, который обращает в камень любого, кто посмотрит ей в глаза. Персей отрубил ей голову, и из ее шеи выпрыгнули Пегас — белоснежный крылатый конь и брат его, великан Хрисаор. В греческой мифологии много существ, рожденных из частей тела, для этого совсем не предназначенных.
Всеобщее настроение стало более мрачным. Ходят слухи, поведал цыган, что горгона Медуза возродилась. Будто бы она живет в лесу, неподалеку от Дельф, превращая в камень любого, кто осмелится взглянуть ей в глаза. Лес полон статуй, которые раньше были людьми, со своими надеждами и мечтами, имели семьи. Все, что не обращено ею в камень, она пожирает. Основная дорога на север, идущая вдоль побережья, была разрушена землетрясением. Теперь единственный, но опасный путь на север проходит через Дельфы, сквозь владения этой современной Медузы.
— Видите? Очень опасно.
Питающаяся человеческим мясом женщина превращает людей в каменные столбы. Год назад я бы посмеялась, услышав нечто подобное, но не сейчас.
— Ее кто-нибудь видел?
Янни задумывается.
— Многие. Мой дядя. Он видел, как она несла дрова, и быстро убежал. Не идите на север. Это плохо. Оставайтесь здесь.
Я слишком тут задержалась. Скоро нужно уходить. Я должна найти Ника до того, как наш ребенок появится на свет.
Ник составляет список. Он всегда это делает.
— Вы берете на себя вину, которая не является вашей, — говорит он. — Вы не несете за это ответственности.
— Я открыла вазу.
— Люди умирали и до этого.
— Я знаю.
— В таком случае брать на себя ответственность нелогично. Поуп сделал бы это в любом случае: с вами или без вас.
— Я знаю.
Он опять что-то пишет. Что именно — я не знаю.
— Вы спите?
— Да.
Он поднимает на меня глаза, проверяя, не лгу ли я. Ничего подозрительного не находит.
— Что вы сейчас пишете?
— Сейчас?
— Это не может быть список покупок. Теперь нечего покупать.
— Это список, — говорит он, — всех тех хороших вещей, которые у меня все еще есть.
— Например?
— Например, вы.
— Почему я?
— Я напишу вам список.
Мое тело набирается сил, живот округляется. Мое дитя лягается в вязкой жидкости, ничего не зная о людских грехах. Оно никогда не узнает мир целиком, а только лишь осколки того, что когда-то было цивилизацией. К отсутствующему Богу я не обращаюсь. Вместо этого я возношу свои молитвы тем, кто когда-либо правил в этих землях. Я прошу безопасного места, чтобы вырастить своего ребенка, места, где было бы достаточно пищи для растущего организма и здоровых людей, которые станут ему учителями. Я хочу, чтобы мой ребенок знал, кем мы когда-то были, как мы боролись за становление человечества.
Теперь я существо с тремя пульсами: своим собственным, моего ребенка и его отца. Все три бьются ровным ритмом в моей душе. Если бы он был мертв, я бы чувствовала пустоту в своем сердце.
Я должна идти.
Война не столько завершается, сколько просто сходит на нет.
Наши мужчины и женщины возвращаются домой, где их ожидает забвение. Никто не встречает их на пристанях и в аэропортах, за исключением немногочисленных журналистов, задающих вопросы, ответы на которые им неинтересны — они бы предпочли быть дома, в обществе тех, кто еще остался в их умирающих семействах.
Один из них, тот, что понаглее, сует микрофон под нос кашляющему капралу, который выглядит таким юнцом, что у него, наверное, еще и волосы не выросли вокруг члена.
— Вы рады возвращению?
Солдат останавливается. Он слишком худ, слишком устал и измотан войной, чтобы соблюдать правила хорошего тона.
— Рад?
— Что вернулись домой.
— Вся моя родня мертва, черт возьми. Какая тут радость может быть, по-вашему?
— Как…
— Я просто хочу чизбургер, мать его.
— Как вы полагаете, мы победим?
Капрал кидается на него, хватая за горло, и они оба валятся на землю.
— Я… просто… хочу… чертов… чизбургер!
Каждое слово он подчеркивает ударом головы журналиста о бетон. Осколки костей черепа валятся в расползающуюся лужу крови.
Никто не пытается его остановить. Никто ничего не говорит ему, только кто-то бормочет:
— Кто-то сказал «чизбургер»? Я убью за чизбургер.
Кто-то нервно хохочет.
— По-моему, он только что это и сделал.
Мы смотрим это в теленовостях, прерывающих «Звездные войны» как раз в тот момент, когда Люк Скайуокер вот-вот узнает, что Дарт Вейдер — его отец. Когда возобновляется обычная программа, фильм уже закончился, а мы продолжаем пялиться в экран. Двадцать с чем-то человек, но никто из нас даже не шелохнется, даже обертка шоколадного батончика не зашелестит.
Погодная война закончилась, и нас стало на триста миллионов меньше. Возможно, больше. Возможно, к тому времени, когда ускачет «конь белый», не останется никого.
Отчаяние сжимает нас в своих равнодушных объятиях.
Надежда — только слово в старых словарях.
