Я иду рядом с доктором Мубараком, позволяя ему увлечь себя рассказами о Древнем Риме и Древнем Египте. Его едва заметный акцент помогает представить себя где-то в экзотических краях, где смерть не ходит по пятам.
– Мне нравится иногда на нее смотреть и спрашивать: «Не вы ли моя пра-пра-пра-прабабка?»
Мы останавливаемся около мумии, чье очарование заключается в ее возрасте, а не в нынешнем наряде из полусгнивших полос ткани.
– Кем она была?
Я бы могла прочитать пояснительную надпись, выгравированную черными буквами на бронзовой табличке, но все происходящее доставляет мне огромное удовольствие.
– Увы, моя достопочтенная прародительница не имеет имени. Мы зовем ее Грация, пока она снова не обретет свой подлинный титул. Царица или, возможно, принцесса. Кто-то достаточно значительный, чтобы ее современники позаботились о сохранении ее тела. Ну а теперь расскажите, что привело вас к моей двери. Как вы, наверное, успели убедиться, мы нынче не избалованы множеством посетителей. Мир переживает трудные времена, и люди ищут ответы где угодно, только не в истории. Так что посетителей нет. Хотя все, что нам нужно знать сегодня, можно отыскать в прошлом. Это фундамент, на котором мы стоим. Ошибки совершались и раньше, будут они совершаться и впредь. Это бесконечный процесс.
Я не могу отплатить этому человеку полуправдой за его внимание ко мне. Поэтому я рассказываю ему все о Джеймсе, Рауле и об их намерении помочь мне установить происхождение вазы. Когда я заканчиваю, он мне говорит:
– Покажите.
Мы подходим к свету, чтобы он мог заглянуть в пакет, в который я поместила черепки и горсть пыли. Все это вперемешку с несколькими костями.
– Нет, нет, нет, – бормочет он. – Старинная, сказали они?
– Да, – отвечаю я, усиливая это слово коротким кивком.
– Нет.
Его вздох пробивается сквозь обломки столетий.
– Иногда так бывает, что сознание раскалывает действительность на фрагменты, складывая их заново в желаемом порядке. Джеймс и Рауль стремятся… стремились сделать невиданные, блистательные открытия, которые бы дали их карьерам мощный толчок. Люди любят, когда их именами называют что-либо, это создает иллюзию бессмертия.
Он улыбнулся скромной извиняющейся улыбкой.
– Вы одарили их восхитительной загадкой, и это наделило вашу вазу свойствами, которыми она не обладает. Джеймс ошибся насчет этого гончарного изделия. Он и Рауль, оба. Эта вещь не старинная. Моя жена купила нам в холл похожую. А люди из-за рода моей деятельности принимают ее за старинную. Жена мне подмигивает, рассказывая им, что это не то греческая, не то этрусская ваза.
– И они верят?
– Дорогая моя, они проглатывают это с величайшим удовольствием. Люди верят в то, во что хотят верить. В их картину мира не вписывается тот факт, что музейный смотритель археологического отделения станет держать у себя в доме современную керамику. Люди забавны. Мы меняемся, но при этом остаемся теми же, что и всегда.
Его слова звучат у меня в голове тяжелыми ударами. Ваза не старинная. Тем не менее Джеймс и Рауль верили. Я там была, я сама это видела. А может, я действительно одна из тех, кто видит то, что хочет видеть, а они меня просто разыграли? Или, может, они подумали, что я их разыгрываю со своей старой-новой вазой, и решили мне подыграть. Ответ они унесли в свои могилы, не оставив мне пояснительной записки.
Мне вдруг стало смешно, ведь я бы убила их, если бы они уже не были мертвы.
– Кости, – продолжил он, – принадлежат кому-то из семейства Muridae[35].
– Вы знаете эти кости?
– Нет, я знаю мышей.
Мышь с загнутыми усиками исчезла. На ее месте другая, с правильными, ровно растущими усиками.
– Ух ты, они выглядят великолепно, – говорю я.
Шульц откинулся в своем кресле, чавкая чипсами.
– Я рада, что эта партия не передохла.
– Ага, – произносит он, и крошки летят во все стороны из его рта, – это замечательно.
– Эй, Шульц, а что случилось со всеми теми мышами, которые сдохли? Я имею в виду… ну, вы их сожгли или как?
– Чего?
– Ну, мне просто интересно.
Я стараюсь казаться эдакой дурочкой, для которой ничего, кроме швабры, не имеет значения.
– Мы сожгли их, – ворчит он. – Это была обязанность Хорхе.
– Фу, надеюсь,
– Не беспокойся, большой парень теперь это делает сам. Никому не доверяет.
– Вот и хорошо, меня это устраивает.
Моя швабра продолжает шлепать по полу.
Я нашла родственников своей вазы на тесно уставленной низкой полке между раскладными столами и стойкой для журналов. Это не просто братья и сестры, а клоны, абсолютно одинаковые близнецы. То прошлое, из которого они появились, было грузовиком, а до того – фабрикой, а еще раньше – кучей глины.
Если бы существовала книга величайших дураков всех времен, несомненно, я была бы на первой странице.
На этикетке написано: «Сделано в Мексике». Смеюсь как сумасшедшая, потому что предположить такое я не могла.
Коринфский канал ненасытной глоткой рассекает ландшафт.
– Видишь это?
Швейцарец показывает на два волнореза, обрамляющих вход в расщелину. Маяки на них мертвы и не могут указать путь кораблям между ними.
