Я продолжаю визжать, бью ее в ярости. Потом доносятся какие-то голоса и через секунду чьи-то руки хватают меня и оттаскивают от Дженни.
– Нет, нет, нет! Это моя сестра.
– Ищите стрелявшего, – говорит кто-то.
– Оставьте нас в покое, – рыдаю я, – у меня больше никого нет.
Но рукам нет дела до моих криков, они продолжают тянуть меня от того, что осталось от моей семьи.
Ну зачем кому-то понадобилось убивать Дженни?
Я смотрю в жерло длинного темного туннеля. Свет в его противоположном конце мчится на меня, сокращая его длину, а потом удаляется на какое-то непостижимо гигантское расстояние. Время и пространство искажаются. Умом я понимаю, что по-прежнему сижу на этом же складе, отделенная от швейцарца стеной банок с оливковым маслом. Но это знание не уменьшает реальности существования туннеля. Вот так приходит смерть? Ждет ли меня с той стороны кто-нибудь из ранее ушедших? Не забыли ли они меня? Любят ли они меня еще так же, как я их люблю?
– Джордж Поуп? Какое тебе до него дело? Он умер.
– Умер? Хорошо, – говорит он воодушевленно. – Надеюсь, это была мучительная смерть. Ты знаешь?
– Знаю что?
– Он умер в мучениях? Он умер от той же болезни, в создании которой принимал участие?
– Нет, – отвечаю я, – это была быстрая смерть.
– Насколько быстрая?
– Расскажи мне, что ты нашел у Лизы внутри?
– Я ничего не нашел там. Ничего. Ее матка была пуста. Как и твоя тоже.
Кто же мог подумать, что солнце бывает таким холодным? Его колючее сияние ложится мне на лицо, проникая сквозь грязное стекло. Я нахожусь в простой комнате с деревянной дверью, покрытой облупившейся краской; решеток нет, но это не значит, что я не в камере. Не железо делает тюрьму тюрьмой.
– Мне нужна газета, – говорю я женщине, которая приносит мне еду.
Она со стуком ставит поднос на стол. Стол едва вздрогнул, он прикручен к стене болтами такого размера, что выдержат и атомный взрыв. Все остальное испарится, но они, с упрямством вгрызшиеся в бетон, останутся там, где были.
– Здесь вам не пятизвездочный отель.
– Вот черт, а я и не заметила.
Тяжело ступая, она уходит со своей тележкой – высоким узким ящиком, выкрашенным в бежевый цвет. Еда, однако, пятизвездочная. Никаких дешевых консервов с коричневой жижей, в которую погружены бесцветные кусочки мяса неопределенного происхождения, на пластиковых тарелках. Вместо этого в моем распоряжении равиоли домашнего приготовления, фаршированные сыром рикотта и шпинатом под масляным соусом. А также салатница с зеленью, свежей и хрустящей, заправленной уксусом и оливковым маслом, не познавшими пластиковой тары. Кроме того, салат из фруктов, вкус которых говорит о том, что они куплены не в местном супермаркете.
Меня привезли сюда после того, как была убита Дженни. «Для наблюдения», – объяснила женщина в форме. В военной форме. В какой-то момент президент объявил о введении военного положения, но сообщить об этом населению никто не потрудился. Они патрулируют улицы, наблюдают, следят за тем, чтобы никто не нарушал общественного спокойствия, как это сделала я. Они это видели. Они оттащили меня от моей сестры. Но они не могут сказать мне, кто и почему ее застрелил. Я ничего не могу от них добиться. В ответ на мои вопросы они твердят, что не знают. «Вы считаете, что это сделала я?» – спрашивала я их много раз. «Мы не знаем». Может, это у них теперь девиз такой: «Мы не знаем»?
Раздаются шаги. Военные ботинки, надетые на маленькие женские ноги.
– Зои Маршалл?
Голос у этой чернокожей женщины сильнее, чем ее тоненькое тело, облаченное в униформу. В руках у нее блокнот и чашка кофе. Кофе она протягивает мне.
Я киваю, кем же еще я могу быть?
– Сержант Тара Моррис. Вы свободны. Но я хочу, чтобы завтра вы пришли сюда на прием к психиатру.
– Пришла сюда? Я даже не знаю, где я сейчас.
Она скороговоркой называет адрес.
– Раньше тут была частная школа.
– Теперь нет. Теперь здесь что-то вроде охраняемого центра реабилитации. Мы тут помогаем людям. По крайней мере до того, как…
– …они не вернутся к нормальной жизни?
Я тру лоб, недоумевая, почему в нем нет дырки, в то время как моя сестра такого о себе сказать не может.
– Вы нашли того, кто убил Дженни?
– Нет. Мне очень жаль. Это, конечно, не тот ответ, который бы вы хотели услышать, но другого у меня нет, – говорит она. – Мы ведь армия добровольцев, а не регулярные полицейские силы. Вы теперь в порядке и можете идти домой.
– Почему же тогда меня держали за запертыми дверями?
– Вы набрасывались на моих сотрудников. Как, полагаете, это смотрелось?
Я закрываю глаза.
– Так, будто какой-то придурок только что застрелил мою сестру, а они пытались оттащить меня от нее.
– Это плохо выглядело, – продолжает она. – Действительно плохо. Вы могли оказаться больной, сумасшедшей, возможно преступницей. Я должна была оградить своих подчиненных от риска.
– Она была всем, что у меня осталось. Наши родители…
