В следующий приход смог разглядеть руки, что протягивали к его губам пиалу с мясным отваром, — руки старухи, с пятнистой кожей и морщинистыми пальцами. От бульона, первой пищи за много дней, неудержимо потянуло в сон, и ничего больше узнать не сумел.
Она приходила дважды в сутки: когда темнота вокруг редела от дневного света и когда опять сгущалась — утром и вечером. Скоро Деев уже смог ощупать пространство вокруг: лежал на охапке сухой травы, укрытый кошмой из войлока, на каменном полу какого-то подвала. Свет проникал сверху, с высоты многих ступеней из скрепленных глиной больших камней. Кажется, в убежище имелся еще один обитатель: черная гостья во время визитов сначала копошилась в дальнем углу, где кто-то изредка шевелился и вздыхал, и только после направлялась к Дееву.
Когда сон и явь перестали мешаться в голове, а веки — склеиваться от усталости, Деев сполз со своего лежбища и вскарабкался по ступеням, пересчитав их сперва локтями, затем ребрами и коленями. Наконец уткнулся лицом в толстые, покореженные от старости доски: дверь. Из-под двери тянуло холодом, дымом и едой.
Там были люди, много людей, — стучали башмаками о землю, перекрикивались, лязгали железом. Заржал конь, ему ответил второй, где-то близко. А где-то подальше бекнули бараны, сыто и басом. Деревня? Город?
Деев замычал, тоньше и слабее баранов. Хотел потрясти дверь, уткнувшись в нее лбом, но та была чересчур тяжела. Уже на исходе сил, понимая, что обратный путь на лежанку не одолеть, припал носом к щели и торопливо задышал всеми запахами человеческого жилья: вареного риса, помоев, кожи, конского навоза, чая и керосина, — пока не сморил сон.
Пришел в себя на привычном ложе из сена. Старушечьи руки протягивали пиалу с бульоном. Приподнялся на локтях, сел. Взял посудину и принялся пить сам — прихлебывая через край, роняя из непослушных еще губ замешанные в похлебку хлопья крупы и подбирая их пальцами.
Черная женщина что-то сказала одобрительно — сиплым от старости голосом, будто дерево скрипнуло. Деев не понял ни слова.
Напрягая глотку, язык, губы и даже внутренности, выдавил:
— Где я?
В ответ — снова невнятный скрип, коротко.
— Где мой эшелон?
Опять скрип, уже подольше.
— Кто там лежит, в углу?
Старуха забрала пустую миску и затопала по ступеням вверх.
— Мне нужно выйти отсюда, срочно! Меня же дети ждут — голодные, в пустыне. Я везу их в Самарка…
Хлопнула дверь.
Вот и поговорили.
— Эй, слышишь? — позвал, повернувшись в дальний угол.
Деевское лежбище — у самого подножия лестницы, а второе глубже, в тени. Было до него совсем недалеко, всего-то пара шагов, но освещение в подвале такое скудное, что другой угол — сплошная чернота.
Старухино хлебово придало сил. Деев перевернулся на живот и на карачках отправился в черноту. Нащупал сено, много сена, — такая же пышная охапка, как и у него. Войлочное одеяло. Под ним — тело, крошечное и горячее: у человечка жар.
Что это за ребенок? Почему оказался в подвале вместе с Деевым? И что сам Деев делает здесь, взаперти, в этой странной каменной яме (откуда-то из глубин памяти всплыло редкое слово «зиндан»)? И как долго он уже валяется здесь?
Деев отчетливо помнил последние голодные дни в эшелоне. И как ждали все гор на горизонте. И как пили тухлую воду из цистерны — по полкружки на нос, а Волчице-капиталистке целую. И как закончились дрова, а через несколько верст оборвались и рельсы. И как сам он, отчаявшись, бросился искать путь — и заблудился.
Дальнейшее вспоминалось хуже. Рыжая земля в толстых трещинах. Выцветы соли по кочкам. Грядки слюды на песчаном склоне. Саксаульные стволы — много, целый лес. Картинки, картинки — всполохами, как на экране кинематографа: видны ясно, а никак не складываются в историю.
Да, бродил бесконечно: искал, искал, искал… Замерзал… Шел на чей-то голос… На чей? Целил в какую-то птицу. Попал? (Он хватается за карман: револьвера и мандата нет, все забрали, паразиты!) Кажется, бредил от голода, вызывая в памяти знакомых людей и беседуя с ними, — о многом вспоминая и о многом думая. Кажется, согревал дурачка Загрейку, что по привычке увязался за Деевым, а позже исчез на просторах пустыни.
Может, это Загрейка и лежит сейчас в темном углу?
С облегчением Деев схватился за пылающее в горячке тельце, пытаясь опознать на ощупь. Губы — да-да, кажется, вывернутые, как у верблюда. Лоб и темя — да-да, кажется, выпуклые, буграми. Уши — кажется, торчком.
— Брат, Загрейка, ты?
Счастьем было бы найти мальчишку — пусть больного и изможденного, но живого. Хоть и не было Деева вины в том, что этот чокнутый отбился от него и сгинул, а вроде как и была. Хоть и не отвечал Деев за странную привязанность к нему дефективного, а вроде как и отвечал.
Хотел было вытащить пацана к дверной щели и увидеть лицо, но тот застонал от боли — и Деев оставил больного на месте.
— Дайте воды, аспирина, льда! — взобрался по лестнице и застучал по двери слабыми руками, а вернее, заскребся. — У ребенка жар!..
