— Этот — настоящий бродяга. Такого бескарантинным не возьму. Весь эшелон мне тифом заразит. Или скарлатиной. Или дифтеритом. Или еще чем похуже.
Белая стояла в дверях — молчала, но всем своим видом соглашалась с фельдшером. В разговор не вступала, крепилась.
— Будет тебе карантин, — сказал Деев. — Здесь и пересидит, у меня.
— Так сам же первый и заболеешь!
— А ты мне на что? Вылечишь.
— Коллективно мы — против новичка! — подытожила комиссар; не выдержала-таки, подала голос.
— Коллективно будет после Самарканда. — Деев сел на диван и закинул ногу на ногу (раньше не имел такой привычки, но подсмотрел у Белой и понравилось). — А пока я — единолично, как начальник эшелона, — решаю оставить этого ребенка.
— Когда пятьсот детей из-за одного заразятся и не доедут, ответственность на себя также единолично возьмете?
— Возьму, — отвернулся Деев к окну.
Если доложит комиссар о происшествии в центр — не поздоровится Дееву: одно дело взрослую кормилицу на пару перегонов подсадить, и совсем иное — оборванца бездомного, у кого на морде помоечное прошлое читается, как плакат на демонстрации. Одна надежда, что не захочет Белая добытчика Деева терять и потому закроет глаза на найденыша.
— Пустое! — Комиссар понизила голос и перешла на прокурорский тон. — Это не ответственность, а как раз наоборот, вопиющая безответственность.
Деев смотрел на летящие за окном деревья и гадал, могут ли его снять с маршрута. Могут: и под Арзамасом, и в Самаре, и даже в Оренбурге могут. Вот когда выберутся они в туркестанскую степь — тогда, пожалуй, уже нет: перегоны станут длинны, а телеграфы — редки. Но до Туркестана еще пыхтеть и пыхтеть.
— Зачем он тебе, внучек? — спросил Буг тихо, подсаживаясь рядом. — Мальчишка-то, кажется, глухонемой. Да и вообще дикий какой-то.
— Он не дикий, — отозвалась Белая. — Он дефективный, умственно и морально. Иными словами — идиот.
— Ты что, и правда идиот? — спросил Деев, когда они с найденышем остались одни в купе. — А ну иди сюда!
Тот не отвечал, и Дееву пришлось пошарить в поддиванной темноте и выволочь оттуда пацана за ногу. В отсутствие других мальчишка не буянил, послушно позволил вытянуть себя на середину купе и рассмотреть со всех сторон.
Был он лобаст и скуласт, как татарчонок, и по-татарски же смугл. И очень некрасив: ноздри и губы широкие, наружу вывернутые; рот страдальческий, скобкой; в морщины у рта, на лбу, под глазами набилась грязь, и оттого лицо — как старушечье. Тряпье наверчено и накручено на тощее тело, примотано веревками, так что местами и не разберешь, где кончается одежда и смотрит в прореху бурое от пыли колено или плечо.
— Как зовут тебя? Говори! Откуда взялся? Почему на путях лежал? Кого ждал? Говори! Говори!
Лупится найденыш на Деева — без упрямства или наглости, а с печальной серьезностью и пониманием — и молчит.
— Ну-ка, открой рот!
Не дождавшись отклика, Деев ухватил пацаненка за подбородок и пальцами слегка приоткрыл нижнюю челюсть: меж зубов блеснуло розовое и влажное — целый совершенно язык.
Мальчишка позволил — не укусил, хотя вполне мог бы. И продолжал пялиться на Деева — как прилип глазами.
На всякий случай Деев достал карандаш и помахал перед сидящим на полу гостем: вдруг окажется грамотным и захочет написать что-либо? Но тот на карандаш и не взглянул, возможно, и не понял, что за предмет.
— Ладно, — сдался Деев. — Сиди пока тут. На заправке отмоем тебя.
Но как раз сидеть мальчишка и не хотел: стоило Дееву выйти из купе — направился следом. Передвигался на ногах, но повадки имел звероватые: шагал не по центру коридора, а жался к стенкам, слегка пружиня на полусогнутых коленях и втянув голову в плечи, словно в каждый миг ожидая нападения; перемещался не равномерно, а рывками — от одной двери к другой, от одного оконного проема к другому — и замирая, притаиваясь ненадолго после каждого пробега.
— А ну топай обратно! — обернулся Деев к преследователю.
Тот таращился на него, прижимаясь к прибитому на стене свежевыстиранному знамени («Смерть буржуазии и ее прихвостням!»), не уходил.
— Ну же! — Деев распахнул дверь купе и пальцем указал найденышу направление.
Бесполезно.
Взяв упорщика за плечи, Деев толкнул его внутрь, захлопнул дверь — она тотчас задрожала от рывков и ударов: запертый рвался наружу.
Подперев дверь плечом, Деев ждал, пока мальчишка успокоится. Ждал минуту и две — тот продолжал колотиться. На шум притопали другие дети, и Фатима пришла посмотреть — нашли себе развлечение! — и оттого сдаться было уже невозможно, а только переупрямить строптивца.
Кажется, удалось? Удары стихли наконец, дверь перестала дергаться… Но уже через мгновение распахнулась соседняя — обнаружив гармошку, пацан выбрался в коридор через купе комиссара. Будто не замечая собравшихся, пробрался поближе к Дееву и уселся на пол рядом с его башмаками.
— Это вы называете карантин? — показалась следом Белая.
Не отвечая, Деев цапнул найденыша за шиворот и потащил в курятник: там имелись на дверях засовы, и довольно крепкие.
— Полная и абсолютная дефективность, — подытожила комиссар.
