Его скрытое щетиной лицо посерело. Впереди, как раз в той стороне, куда они должны были бежать, по лесу шагали невероятной длины ноги. Полупрозрачные, тощие, голенастые, с коленками, повернутыми назад. Высоко-высоко над деревьями они соединялись с темным, чудным, удивительно маленьким по сравнению с величиной ходуль телом, по форме напоминающим запятую. Контуры этого тела все время оставались размытыми, будто дрожали в мареве, но в его средней части вполне различалась маленькая треугольная заплатка, вроде носа, а по бокам от нее – два круглых немигающих глаза в узких белых ободочках.
Ни рук, ни ушей, ни рта чудище не имело, однако время от времени умудрялось издавать мерзкий, какой-то цокающий звук, от которого по коже разбегались острые холодные покалывания. Кроме этого звука да шума ветра в лесу больше ничего не слышалось, даже птиц. Видимо, не только люди, а все, кто только мог передвигаться, из этих мест давно расползлись, поулетали, разбежались, либо надежно попрятались. Муравьи и те нигде не попадались. Исчезли комары, слепни, жужжалки. В безветренном лесу не было заметно ни единого движения.
«Цукоку, цукоку… цака, цка-цка», – пронзительно верещал страхоброд, ставя ногу между соснами.
По примеру цапель вторую он при этом плотно поджимал к себе. Некоторое время покачивался на единственной опоре. Вращал верхнюю часть тела, обозревая округу. Потом вновь цукокал и переносил ступню на добрую четверть километра.
В три исполинских шага подобравшись к опушке, жуткое существо вдруг издало визг такой силы, что по кронам деревьев пробежала волна. Сгущаясь и концентрируясь, она понеслась дальше, по зарослям пучки, пригибая стебли как сильный порыв ветра. На краю плоскогорья волна ударила в скалы, вызвав обвалы. Находившиеся ниже бубудуски попадали почти одномоментно. Вроде кеглей, сшибленных метким шаром. К лесу от скал вернулось мощное многоголосое эхо.
– Цэ кака! – со злобной радостью сообщил страхоброд.
И взвыл потише. Потом повернулся, поджал ногу, крутанул головой и зашагал куда-то восвояси.
Робер начал осознавать действительность лишь несколькими секундами позже. Борясь с тошнотой и головной болью, он кое-как пришел в себя. И первое, что увидел, были огромные бесстрастные глаза Птиры. Страус объявился опять. Он находился всего лишь в паре шагов. Вероятно, по этой причине длинноногий ангел-хранитель и хоронился за толстой сосной. Удостоверившись, что замечен, он мигнул, квакнул недовольно, а потом в очередной раз скрылся. Очень осторожный ангел…
Цепляясь за дерево, Робер поднялся. Глувилл обхватил голову руками. Он с закрытыми глазами сидел на корточках. Мычал, раскачивался. Леонарда с Зоей уже стояли на ногах, но стояли нетвердо, поддерживали друг друга. Оставалось только догадываться, каково пришлось обратьям-бубудускам, которых поразительное звуковое оружие отнюдь не краем зацепило. Не отражением…
– Они… мертвы? – спросила Леонарда.
– Не думаю. Земляне не убивают без крайней необходимости. Если вообще убивают.
– Значит, бубудуски могут опомниться?
– Возможно. Хотя сомневаюсь, что отважатся на новое преследование.
– Но внизу есть еще один отряд?
– Есть, причем непуганый. Так что нам пока даровано не спасение, а лишь отсрочка. Надо идти.
– Я не пойду, – вдруг сказал Глувилл.
Руки у него тряслись.
– Э, дружок, ты слишком впечатлителен.
– Это было какое-то исчадие ада!
– Да что ты, Гастон! Никакое не исчадие, а просто хитроумная машинка. Вроде померанских часов, только посложнее. Ты ведь не боишься часов? Или, например, водяного колеса? Оно тоже большое.
– Часы никого не убивают, ваша люминесценция.
– И страхоброд никого не убил.
Глувилл отнял руки от головы и недоверчиво огляделся.
– А тех бубудусков?
– И тех бубудусков. Только проверять не будем, хорошо? Считай, что для обратьев это было маленьким наказанием. За их большое желание нас убить.
– А для нас это было испытанием, – неожиданно сказала Зоя.
– Испытанием? – переспросил Глувилл.
– Да. Проверяют, не испугаемся ли.
– Вы д-думаете?
– Уверена.
– Ну, коли так… Только первым я не пойду. Можно? Уж очень они меня… проверили.
– Похоже, что звуковое оружие на мужчин действует сильнее, чем на женщин, – сказала Леонарда. – Особенно на крупных мужчин.
– Дорогой ты мой исследователь, – нежно прошептал эпикифор.
Аббатиса присмотрелась к нему с чисто научным интересом.
– Не исключено также, что это оружие способно сделать человека даже из мужчины, – заявила она.
Эпикифор рассмеялся и принял классическую позу покаяния, принятую у диких ящеров и у сострадариев: опустил голову и поднял вверх обе ладони.
– Боже мой! И кому мы только поклонялись? Какому-то корзинщику…
Ирония обратьи аббатисы подействовала даже на сильно проверенного Глувилла. Коншесс начал приходить в себя. И тоже сделал полезное заключение.
– Пожалуй, медведей тут бояться нечего.
