— Я же обещал, — просто ответил Лиалин, совершенно позабыв про все свои ушибы и ссадины.
— Я тебя люблю, — уже уверенно произнесла Эшора. Из головы вылетели все разумные мысли и остались лишь эмоции. Эмоции, захлестнувшие их обоих. Целуясь, они упали в траву. Взлетели в небо вспугнутые разноцветные бабочки. Где-то в чаще заливался соловей, возвещая о рождении нового союза.
И всколыхнулась Энергия, и всколыхнулось Время, чувствуя, что настала эпоха перемен…
Светлая Дивия долго прислушивалась к пению далёкого соловья и, наконец, обернулась к Сварогу, и взгляд ее был затуманен печалью, как заливные луга перед рассветом.
— Сбывается предсказание. Не справился Перун…а может не справились мы. Что-то упустили… не поняли… Страшные времена грядут, Ютра. Надо найти Кочевника, пока неизбежное не случилось.
Ютра ответил молчаливым кивком и отвернулся, чтобы Дивия не видела, какая мука отразилась на его лице. Душу захлестнула любовь, переполнявшая два юных сердца, и невыносимая тоска неизбежности. Однако Дивии его лица видеть не надо было. Её терзали те же чувства, но выбор между двумя влюбленными и целым народом был сделан давно, задолго до их рождения…
Эшора сладко потянулась и, уткнувшись лицом в плечо спящего Лиалина, крепко обняла его. Сиреневый сумрак рассвета только-только начал бледнеть. Над головами шумел еще сонный лес, и качали закрытыми головками белоснежные ромашки. Девушка нащупала в своих волосах цветок Лады и, осторожно выпутав его из взбитых волос, положила на грудь Хранителя. Вокруг было так тихо и спокойно, что душа отказывалась верить, будто может быть по-другому. Пробежал по макушкам древних сосен утренний ветер, поалели и растаяли на востоке ночные облака. Полыхнуло робкими всполохами еще сонное солнце… И приподнявшись на коленях из травы, Эшора встретила первый в своей юности рассвет на родной планете… Ромашковое поле вздохнуло, встрепенулось, и воздух оросился миллиардами сверкающих бриллиантов. Роса… Холодная утренняя роса… С хрустальным звоном вновь оседала на вздрагивающих лепестках… И сверкающими искрами стекала по стебелькам в траву… Или повиснув на самом краешке листа, тянулась к земле… тянулась-тянулась, и вдруг срывалась вниз, чтобы разбиться на триллионы сияющих брызг… В голове роились сотни мыслей… Как жаль, что Лин был у нее не первый… Ее рука скользнула ему под рубашку… А может и к лучшему… Пальчики скользнули вверх и замерли, нащупав грубые рубцы. Ее рук дело. Не рассосались… Эшора отрешенно смотрела, как мирно вздымалась грудь спящего Хранителя и вспоминала его руки, его губы… И с ужасом осознавала, что ударь она его чуть выше, и уже никогда бы не узнала ни его, ни себя…
Лиалин перевернулся на бок, подгребая ее под себя. Девушка ласково провела по его волосам:
— Нам пора.
Не открывая глаз, Хранитель отрицательно качнул головой:
— Без нас там ничего существенного не произойдет, — и лениво улыбнувшись собственной наглости, зарылся в ее волосах. — Пусть подождут.
— Пусть, — безвольно согласилась она, прикасаясь к его губам…
Лано рывком распахнул двустворчатые окна, подставив мокрое лицо холодным порывам ветра. Устал… Вечная, не проходящая усталость. И напряжение… Зачем отец требует невозможного? Он все равно не сумеет быть ему подмогой… Тем более теперь… Остро кольнуло в груди. Лано судорожно вздохнул. В его организме что-то происходило, что-то неподвластное ему самому. Медленно, но неотвратимо он менялся. Рассматривая свои руки, Лано не расслышал тихие шаги матери.
— Лано?! — полный изумления и радости шепот прозвучал подобно грому. — Сынок?
— Правительница? — Лано попытался принять свою обычную студенистую форму, но тело отказалось его слушаться. — Как ты вошла? Я запирал дверь! Я знаю!
Иса недоверчиво и восхищенно смотрела на своего первенца и не могла налюбоваться: высокий статный, словно молодое деревце, он затравлено смотрел на нее своими темно-синими глазами, волнистые пряди черных непослушных волос падали на красивое чуть вытянутое лицо, скрывая бледный румянец. Мучительный стыд застыл во всей его позе…
— Как же ты хорош! — прошептала женщина и кинулась ему на шею. Ее руки прижались к его плечам, ласкали его лицо, волосы, — Сынок… сынок… Я и мечтать не могла, что обниму тебя когда-нибудь!
Лано неуверенно обнял мать. Сначала осторожно, а потом крепко. Он ощутил ее дыхание, запах ее волос, трепет ее рук… И вдруг со всей ясностью осознал: каков на вкус мир предков. Понял, отчего их отцы так горевали об их жизнях. Запахи, прикосновения, голод, сон — у них все — абсолютно все! — по-другому!
— Я так рад, что ты пришла, — запинаясь, произнес он. — Я рад. Мне многое надо у тебя спросить, но и рассказать — не меньше… Это так странно…
