Я ничего не ответила – не нашла слов. Глупо было в подобной ситуации клясться-божиться и вообще зарекаться о чем-либо. А может быть, я и сама себе не могла пообещать, что такого никогда не случиться. Конечно, я пыталась убедить себя в том, что у меня еще все поправимо, что еще в моих силах выйти из борьбы с честью, получив этот диплом с приличными оценками, но обмануть саму себя в том, что это очень даже возможно и с Володей, увы, у меня не получалось. Идя на остановку своей маршрутки, я жадно озиралась на людей, буквально изучая каждого, кто мне встречался; на проезжающие мимо автомобили и автобусы; на витрины магазинов и вывески кафе, – так, будто я этого никогда не видела или больше никогда не увижу. Я старалась запечатлеть в своей памяти каждую деталь, каждую мелочь из того, что меня окружало, будто именно это помогло бы отыскать ключи от той тюремной камеры, в которой томилась, медленно погибая, моя душа. Меня переполняли тоска и презрение… презрение к самой себе…
Через пару дней мне была назначена очередная и, я верила, последняя пересдача уже постылого мне английского языка. После вмешательства деканата я вприпрыжку мчалась в университет, уверенная, что наконец-то разорвется эта мертвая петля, и, закрыв сессию, я одержу свою первую серьезную победу. Конечно, к совету замдекана о том, чтобы принести извинения преподавателю за свое недостойное поведение, я прислушиваться не стала, но вовсе не из-за гордости, как можно подумать. Я просто не считала правильным и вообще допустимым извиняться за то, что тебя по каким-то личным соображениям невзлюбили и всячески давали это почувствовать, пользуясь своим более высоким положением. Тем более не признавала, когда это делают ради мнимой выгоды, простите, подачки от этого человека, но не движимые искренним желанием быть прощеным. Омерзительно! Правда, ссылаясь на первопричину сложившихся обстоятельств, слабое сомнение меня все же терзало. Как только я вошла в кабинет и увидела выражение лица педагога, еще больше скривившегося от моего приветствия, моей уверенности в «счастливом конце» и след простыл. Теперь просить прощения за что-либо однозначно не повернется язык. Казалось, он (а точнее – она, так как преподавала это предмет молодая женщина, немногим за тридцать) меня люто ненавидит. Вопреки ожиданиям, некое заступничество деканата пошло лишь во вред. Как бы дружелюбно и даже покорно я себя не вела, мужественно терпя шпильку за шпилькой, выпущенную в меня преподавателем, она не унималась, скорее, наоборот, это подстрекало ее еще сильнее, тем самым не давая мне опомниться. «Неужели все только ради того, чтобы это высказать?» – единственная мысль, которая успела созреть у меня в голове.
– Значит, тебя незаслуженно обидели, да? – кажется, что-то в этом роде говорила она, едва не переходя на крик. – Ты за полгода два раза появилась на мои пары и еще недовольна, что тебя не аттестовывают? Наглости хватило побежать в деканат жаловаться?
– Я не жаловалась, – хотела я было объяснить, но меня тут же перебили.
– Что же… Вполне вероятно, что ты гений и освоила весь семестровый материал за столь короткий срок, а я просто предвзято к тебе отношусь и не даю шанса блеснуть! Нет, ну, и такое случается! Уж не обессудьте! Сейчас у тебя будет такая возможность! Чтобы все по-честному… нам же важна объективность! Я попросила своих коллег с кафедры английской филологии поприсутствовать на нашем экзамене в качестве независимых экспертов. Гарантирую, что им неведома суть наших, дескать, прений! Они призваны оценивать лишь голые знания! По факту! Ответишь на отлично – поставлю пятерку и лично принесу свои извинения за доставленные хлопоты!
Естественно, к сдаче экзамена с комиссией морально я не была готова, хотя еще получасом ранее ощущала в себе прилив сил и, грубо излагаясь, рост умственной активности, когда подъезжала к корпусу университета. Проследовав в соседний кабинет, где меня уже дожидались те самые «независимые эксперты», которые также не отличались радушием, волнение, возросшее стократ, полностью перестало мною контролироваться и, как следствие, затмило разум настолько, что я вмиг напрочь забыла даже то, что действительно знала. Еще раз выслушав тираду о своем невежестве и бесстыдстве от одного из членов «судебной коллегии», что весьма красноречиво показало «справедливость» предстоящего оценивания, я обреченно вытянула первый попавшийся билет и села в самом углу маленькой аудитории, напрягаясь всеми извилинами, судорожно пытаясь вспомнить хоть что-то из того, что недавно учила. Где-то там, очень глубоко и чуть ощутимо, я до последнего лелеяла надежду, что подниму этот чертов якорь и наконец-то выйду в открытое море, хотя сознание неустанно твердило, что моя судьба на сем предприятии уже предрешена…
