Со временем прояснились последствия того головокружительного периода. Прежде всего это касается признания писателями и критиками того факта, что научная фантастика может и должна быть чем-то большим, нежели прямолинейное изложением бульварных сюжетов с картонными персонажами. В НФ пришли сложные сюжеты о сложных личностях в сложных и неоднозначных ситуациях.
После краха 1972 года ни у кого не осталось сомнений в том, что сложные, многоплановые произведения способны привлечь внимание читателей не меньше, чем «крепкие» саги о космических вояжах, имитации Толкина или новеллизации мыльных опер. Массовая публика требует стандартной, поточной литературы. И так будет всегда, мы и не рассчитывали на радикальные перемены. Но более серьезная и сложная НФ способна завоевать достаточно большую аудиторию — развитую, требовательную, интеллектуально активную, создать собственную нишу на книжном рынке. Дальнейшее развитие «Новой волны» было, скорее, кризисом эволюции, чем прогрессом, но столкновение старого с новым привело к их синтезу, образовав новую жизнеспособную НФ.
Не будь баталий «Новой волны», не появились бы и такие книги, как марсианская трилогия Кима Стэнли Робинсона, «Нейромант» Уильяма Гибсона, «Вид на время» Грегори Бенфорда, тетралогия Джина Вулфа «Новое солнце», «Книга Судного дня» Конни Уиллис, «Притча о талантах» Октавии Батлер. Литературные воители тридцатилетней давности создали особый климат, способствовавший публикации таких произведений, даже несмотря на то, что им никогда не достичь уровня тиражей какой-нибудь очередной новеллизации «Star Trek».
Это была битва, в которой стоило сражаться. И я рад, что был на поле тех сражений.
Ну что, сволочи, допрыгались?!»
Это была моя первая осознанная мысль на этой планете. Как только открыл глаза, выбрался из автоклава, отряхнулся от липкой жидкости и замер, отвалив челюсть на три выстроившихся в ряд луны.
Помнится, сразу же после этого я зачем-то подумал: «Это какие же тут должны быть приливы?» А потом просто накатило бессмысленное раздражение, и я от бессилия плюхнулся на песок пляжа, уткнувшись головой в колени. Это теперь я знаю, что все они на планетостационарной орбите, только на разном расстоянии. И приливов-отливов тут вообще не бывает, разве что совсем чуть-чуть, от светила.
Тем не менее раз уж меня раскупорили и выродили, значит, условия признаны вполне приемлемыми. И нечего горевать понапрасну, знал, на что шел. Точнее, не я сам знал, а мой, как бы это выразиться, предок. Ну да разница небольшая. Пора делом заниматься. Например, пожрать. И одеться. И осмотреться. И домик распаковать. И местечко для него выбрать побезопаснее и поживописнее. И планету поименовать. И окрестные небесные тела заодно. И отчет обо всем этом составить.
Короче, заняться всем тем, что и составляет будни рядового колониста.
Так в текучке и прошло несколько первых дней.
Я ознакомился со всяческими показаниями датчиков, записанными и на подлете к планете, и на ней самой. Убедился, что, действительно, все вполне пригодно для проживания человечества в моем лице. Сверил все это с субъективными впечатлениями. Красиво, черт подери! Соорудил домик в долине речушки, впадавшей в местное море под каким-то немыслимым острым углом. Обошел окрестности.
А раздражение нарастало.
Распаковал и запустил все полагающееся мне оборудование — синтезатор, клонатор, реактор, датчики, семена, зародыши… Убедился, что местной жизни напрочь нет, экологический вандализм мне не светит.
А раздражение росло.
Потом на меня напала лень, апатия и ощущение бессмысленности всего происходящего. Несколько дней просто провалялся в кровати, прислушиваясь к писку приборов и шелесту волн на пляже.
И все это на фоне раздражения.
Вы что же думали — заслать человека в эдакую даль, отправить его к черту на кулички, одного, в неизвестность, на произвол судьбы — и ничего?! А если бы корабль сбился с курса? А если бы в него угодил метеорит? А если бы он не нашел пригодной для жизни планеты? А если бы сломалось оборудование? А если бы… Много всяких «если бы». Одно утешало: судя по корабельному хронометру, болтало меня по космосу сто двадцать шесть лет. Значит, эта циничная сволочь, мой прототип, уже давно мертва.
