По ходу дела выясняется, что главной бедой сбитого с пути истинного человечества, его «дегенеративной болезнью» писательница считает индивидуализм во всех проявлениях. Это и ерть ее объяснение наших многочисленных проблем? Мягко говоря, объяснение спорное: любые достижения земной цивилизации, как мы знаем из истории, имеют в своей основе прозрения и подвиги конкретных индивидов, тогда как все общества, угнетавшие личность, стригшие всех под одну гребенку, плохо кончили… Поразительным равнодушием к судьбе отдельно взятого человека отличается как сама Лессинг, так и ее герои: агенты высокоразвитого Канопуса вполне могут устроить кровавую бойню без видимых причин только потому, что писательнице захотелось дать «оригинальную» трактовку разрушению библейских Содома и Гоморры. Рассуждая о террористах XX века (да, есть и такая тема в этой многогранной пенталогии), Лессинг сожалеет, что мало говорится о солидарной вине всего общества в их преступлениях: мол, кто-то же их довел до жизни такой… Ну и предлагаемый ею рецепт спасения в высшей степени «радует»: надеяться, по мнению писательницы, можно только на третью мировую и на разрушение всех нынешних порядков — тогда изрядно поредевшее человечество получит шанс начать с нуля и построить что-то совершенно иное. Вот так, не больше и не меньше.
Забавно, что феминистка, интернационалистка и фанатка социальной справедливости Лессинг в этом пункте полностью совпала с таким российским «красным консерватором», как Александр Проханов. В романе последнего «Господин Гексоген», написанном двумя десятилетиями позднее «Канопуса…», высказываются схожие надежды: пусть, мол, нынешний мир «распадется на атомы», разрушим его до основанья, а затем… Как мечты о массовых разрушениях сочетаются у этих людей с декларациями любви к человечеству, понять невозможно.
Наверное, нельзя сказать, что пенталогию «Канопус в Аргосе» не стоит ни в коем случае читать никому. Она может понравиться, например, ценителям НФ 1970-х, известной своей демонстративной усложненностью. Но для рецензента эти тексты Лессинг стали ярким примером того, что философская фантастика, даже пожертвовавшая ради философствований и персонажами, и сюжетом, совсем необязательно должна оказаться фантастикой умной.
Александр РОЙФЕ
Эдгар Аллан По был одним из первых писателей, кому титул «научный фантаст» принадлежит по праву. Из великой триады, заложившей в позапрошлом веке основания этой литературы, именно американцу достались лавры первопроходца. И этапы его собственного пути в литературе хронологически располагались совсем не в той последовательности, которая сложилась в памяти и восприятии потомков.
19 января 2009 года мир отметил 200-летие со дня рождения Эдгара Аллана По. Его считают родоначальником и классиком сразу несколько жанров и направлений литературы. «Звездным мигом» американской поэзии, по мнению большинства критиков, стал день публикации самого знаменитого стихотворения По — «Ворон». Вся мировая детективная проза вышла из рассказов По о сыщике-любителе Огюсте Дюпене — «Убийство на улице Морг», «Тайна Мари Роже» и «Украденное письмо». И где была бы нынешняя американская новеллистика без его блестящих коротких рассказов, а литература ужасов — без его знаменитых «страшилок», большей частью экранизированных, от которых и спустя два века у впечатлительного читателя и зрителя мороз по коже! А без двух десятков его рассказов и одной повести-розыгрыша не было бы и современной научной фантастики.
Биография классика американской поэзии сама напоминает поэму — завораживающую, романтическую, трагическую до надрыва. Не случайно об Эдгаре По написаны десятки книг — но вряд ли среди всех интерпритаций его творчества сыщешь две одинаковые. Если же в один абзац, то биография прозвучит примерно так. Родился в Бостоне, после смерти матери воспитывался в доме ричмондского коммерсанта Джона Аллана (в честь которого взял второе имя), вместе с его семьей пять лет прожил в Англии.
Учебу в университете бросил, записавшись добровольцем в армию; пытался закончить элитную военную академию в Вест-Пойнте, но был отчислен. А дальше — работа редактора в нескольких журналах, поэзия, проза, богемная жизнь, личные и семейные драмы, фантастическая слава в одночасье — и горькое, долгое забвение. Неизбежным следствием всего перечисленного явились нервное перенапряжение, болезни, запои… Точкой в этой яркой и короткой, как сгоревший метеор, жизни стала смерть в 40 лет — в унизительной бедности и горячечном бреду.
