— В горящий дом? Пожарные же есть, спасатели всякие… — тут капитан осекся. — Хотя догадываюсь, что не в Якутии, где до них тысяча верст, и все лесом…
Куниц нахмурился, глянул на начальство так, словно засомневался в трезвости его рассудка.
— Так что передать? Придете? Или нам без вас отдуваться? — спросил он.
— Приду, — ответил Нордстрем без малейшего энтузиазма в голосе.
Если на борту затевается очередное безумство, то капитан должен его возглавить! Все равно ему придется, если что, отвечать за последствия.
Выгружаться пришлось в такую снежную бурю, какой Нордстрем раньше и представить себе не мог. Но задерживаться на Хель они не имели возможности, а прогноз выглядел слишком неопределенным, синоптик не мог сказать, когда погода изменится.
Так что пришлось открывать люки и опускать рампы в минус двадцать пять при бешеном ветре и хлещущем снеге под завывания бродивших вокруг корабля неведомых хищников. Работали как сумасшедшие, в холод и буран, днем и ночью, причем команда не отставала от колонистов.
Фернандао, выглянувшее наружу на полчаса, простудилось и лишилось голоса, но это никого не расстроило. Многие заработали обморожения, в том числе пострадало и ухо Нордстрема, ставшее белым и жестким.
Сейчас оно оттаивало под теплой шапкой и болело, как зуб с дыркой.
Капитан стоял у «горловины» третьего трюма, опустевшего пятнадцать минут назад, и смотрел в бинокль, как внизу, в снежной пелене суетятся люди и машины — возводятся каркасные жилища, сортируются контейнеры, вездеходы трамбуют дорогу к реке. При мысли о том, что «Свобода» через час-другой взлетит, и он больше никогда не увидит ни Семена, ни остальных, Нордстрему почему-то становилось грустно.
Вроде бы столько проблем создали эти типы, а смотри-ка ты!
На Хель подкол вернется, только если колонисты решат сдаться, и не факт, что этим подколом окажется именно его корабль.
— Э-э… Капитан… — послышался голос Куница, и Нордстрем опустил бинокль.
Боцман был облеплен снегом с ног до головы, а из-под шерстяной шапочки-маски виднелись только сконфуженные глаза.
— Разгрузка закончена, — сообщил он, и отвел взгляд. — Разрешите обратиться… ну. Кхм… — таким растерянным венгра или австра на борту «Свободы» не видел никто. — Собираюсь как бы… остаться…
— То есть дезертировать? — спросил Нордстрем.
В людях он все же немного разбирался, Куница за пять лет узнал как облупленного и давно понял, к чему идет дело, чем закончится интрижка бывшего уже гомосексуалиста с дамой, которая и «коня на скаку, и в горящий дом».
Боцман побагровел так, что краснота пробилась даже через черную шерсть маски.
— Вы можете записать меня убитым в схватке с пиратами, — предложил он.
— Нет. Тогда мне нужно будет предъявить твой труп, черт возьми. Бюрократы!
— Тогда пишите дезертиром, — Куниц махнул рукой и повесил голову.
Какой ценой бывшему вояке далось это решение, Нордстрем мог только догадываться.
— Ладно, укажем, что мятежники увели тебя силой, — заявил капитан. — Иди уж. Счастья вам и детиш…
Довести фразу до конца не успел, поскольку всхлипнувший боцман качнулся вперед и стиснул начальство в медвежьих объятиях. Забормотал что-то невнятное, то ли плача, то ли смеясь, а затем побежал по опущенной рампе вниз, туда, где ждала его монументальная Анна.
Место Куница заняла Монтобелли: помада смазана, тушь потекла, глаза опухли.
Понятное дело, с Семеном прощалась… или не прощалась, а кое-что замышляла?
— Капитан… — начала она.
— Нет! — отрезал Нордстрем.
— Что «нет»? — крохотная итальянка даже отступила на шаг.
— Если ты хочешь остаться на Хель, то я запрещаю! Черт возьми, через мой труп! Без боцмана мы обойдемся, но без врача — никак! Если надо — силой тебя остановим! Я…
Тут Нордстрем увидел на лице Монтобелли неприкрытое изумление и осекся.
— Вы не в себе, капитан? — поинтересовалась она, вскидывая подбородок.
— Нуда… хм… есть маленько, — пробормотал он. — Что у вас?
— Хотела напомнить, что завтра у нас срок планового профилактического осмотра.
Услышав это, Нордстрем облегченно вздохнул и, несмотря на мороз и бушующую метель, ему стало тепло.
— Об этом позже, — буркнул он. — Вот дезинфекцию трюмов надо провести сегодня. После животных…
— Хорошо, я прослежу, — и Монтобелли, глаза которой подозрительно блестели, удалилась внутрь корабля.
Но надолго Нордстрем в одиночестве не остался. Не успел перевести дух, как к нему поднялась «святая троица» во главе с Семеном: рыжий улыбался, отец Васильевич пылал исхлестанной ветром мордой, Урсун щурился и вертел головой, точно суслик-дозорный.
— Ну что, время прощаться, — сказал капитан. — Надеюсь, у вас тут все получится.
Нет, он настоящий швед, потомок викингов, он не покажет эмоций!
— Выпей, сын мой. Тебе надо, — отец Васильевич извлек из-под мантии булькнувшую фляжку.
— Что это?
— Самогон, — сообщил Урсун. — На рогах оленя, на печени нерпы и когтях медведя.
Отхлебнув, Нордстрем выпучил глаза и едва не заорал, по глотке прокатился настоящий огненный шар, ухнул в желудок и завозился там, пуская в стороны тонкие раскаленные щупальца.
