Если бы я была королевой… Дневник полностью

Больше четырех часов гуляла, искала уголок, который послужит фоном для моей картины. Ясно, что это будет улица или даже внешний бульвар, но надо выбрать место. <…>

Теперь ясно, что у городской скамейки на внешнем бульваре совсем другой характер, чем у такой же скамьи на Елисейских Полях, на которую садятся одни привратники, грумы, кормилицы да хлыщи.

А на бульваре больше материала для изучения, больше души, больше драм. За редкими исключениями, мне попадаются безвольные, опустившиеся люди.

Но сколько поэзии в бедолаге, присевшем на краешек скамьи! Вот он, человек без прикрас, вот Шекспир.

И перед этим сокровищем, которое я обнаружила, меня охватывает безумная тревога, как бы его не упустить! Вдруг я не сумею, вдруг погода не позволит, да мало ли что…

Послушайте: если у меня нет таланта, значит Небо надо мной издевается – ведь оно посылает мне все муки, которыми терзались гениальные художники…

Увы!

<…>

Среда, 23 июля 1884 года

<…> Эскиз картины готов, натурщики найдены. С пяти утра бегаю по Ла-Виллет и Батиньолю; Розали атакует прохожих, на которых я ей указываю. Ну и ну. Нелегко, неудобно. <…>

Пятница, 1 августа 1884 года

Не попадайтесь на удочку, когда я буду угощать вас трогательными фразами. Или о Бастьене – неслыханно, но я не так уж его люблю, это я-то, которая всегда с ним говорила с такой материнской нежностью. Это так, развлечение. Во мне два «я», и оба хотят жить. Одно говорит другому: «Ну почувствуй же что-нибудь, черт бы тебя побрал!» А другое и радо бы расчувствоваться, но не в силах ускользнуть из-под власти первого «я», «я»-наблюдателя, которое за всем следит и все впитывает.

Неужели так будет всегда? А как же любовь?

Ну что ж, признаюсь вам, что, по-моему, это нестерпимое занятие – рассматривать под микроскопом человеческую природу. Хорошо другим людям, тем, кто видит только то, что желает видеть.

Хотите знать? Так вот, никакой я не художник, не скульптор, не музыкант, не женщина, не дочь, не подруга. Все, что во мне есть, не более чем предмет для наблюдения, размышления и анализа. Взгляд, лицо, звук, радость, горе – все я сразу же взвешу, изучу, проверю, помещу в особый раздел и отмечу. Скажу, запишу – и только тогда я довольна. Если бы я умела писать, я бы наверняка стала великим писателем, потому что незаметно для меня, инстинктивно, невольно, неизбежно, все сводится к этому. <…>

Суббота, 9 августа 1884 года

<…> Готов набросок моей картины в красках. Но мне что-то не по себе. Приходится часто ложиться отдохнуть, а когда встаю, голова кружится и несколько секунд ничего не вижу. Кончилось тем, что около пяти я бросила работу и поехала в Булонский лес гулять по пустынным аллеям. Все говорят только о Бастьене, это единственное развлечение нынешнего летнего сезона. <…>

Вторник, 12 августа 1884 года

В сущности, друзья мои, все это значит, что я больна. Я таскаю ноги, я борюсь; но сегодня утром я уже готова была капитулировать, то есть лечь и ничего не делать. И тут же силы ко мне чуть-чуть вернулись, и я еще поискала всяких идей для картины.

Слабость и озабоченность отдаляют меня от реального мира; никогда еще я не понимала его так хорошо, с ясностью, намного превосходящей все, на что я обычно способна.

Все предстает мне в подробностях и с удручающей отчетливостью.

Я, иностранка, невежда и, в сущности, совсем еще молодая, ловлю лучших писателей на неуклюжих оборотах, а знаменитых поэтов на нелепых образах. Что до газет, не могу и трех строк прочесть, чтобы не возмутиться. Не только потому, что это кухаркин язык, но мысли!.. Ни слова правды! Все дань условностям или продажность!

Нигде никакой добросовестности, никакой искренности!

А посмотреть, как почтенные люди в угоду предубеждениям говорят ложь или глупости, в которые явно не верят!!!.. Меня от этого… тошнит. <…>

Вторник, 19 августа 1884 года

Я такая развалина, что насилу надела полотняное платье без корсета, чтобы проведать Бастьена. Его мать встретила нас упреками. Три дня! Три дня не приезжали! Какой ужас. А чуть вошли в комнату, Эмиль закричал: «Так значит, все кончено? Что ж, мы больше не друзья?» А потом и он сам проговорил: «Итак, вы меня покинули? Нехорошо».

Из чистого кокетства повторяю здесь ласковые упреки, которыми он нас осыпал, и все его заверения в том, что мы никогда, никогда не бываем некстати. <…>

Пятница, 22 августа 1884 года

Это рак. <…>

Все кончено, он приговорен! <…> Возможно ли?

Но я еще сама не понимаю, как подействовала на меня эта кошмарная весть. Новое чувство: видеть человека, приговоренного к смерти.

Суббота, 30 августа 1884 года

<…>

Сплю часы напролет средь бела дня. Все-таки сделала маленький этюд, сидя в фиакре, но это убого.

Картина на мольберте, все на месте, только меня недостает.

<…>