Если бы мы были злодеями полностью

Я распахнул дверь в гримерку, и все разом взглянули на меня.

– Где тебя черти носили? – спросил Александр. – Гвендолин вне себя, хочет твою голову на блюде!

– Извините! – ответил я. – Объясню позже. Где мой костюм?

– Ну, мать его, Тимоти надел его, потому что мы не знали, где ты!

Я крутанулся на месте, чтобы найти Тимоти, который обычно играл вездесущего безымянного господина: он действительно был в моем бледно-зеленом костюме и с пьесой в руках.

– Прости, – сказал я. – Прости… дай мне это, Тим.

– Слава богу! – воскликнул он. – А я-то пытался учить твои реплики…

– Ага. Извини, но кое-что случилось…

Я накидывал на себя одежду, как только он снимал ее, сражался с обувью, жилетом, пиджаком. В динамике над головой затрещала и смолкла болтовня публики. Из зала донесся тихий коллективный вздох, и я понял, что включили свет, озарив призрачный и величественный дворец Лира.

– «Казалось мне, что у короля сердце лежит больше к Олбени, чем к герцогу Корнуэльскому». – Кент.

– «Всем нам оно казалось; однако при разделении королевства вышло иначе: каждому доля взвешена так ровно, что ни тот ни другой не сумеет выбрать себе лучшей части». – Глостер.

– «Это ваш сын, милорд?»[97] – Кент.

Я бросил взгляд на Александра, шнуровавшего мои ботинки, пока я боролся с пуговицами жилета.

– Джеймс на сцене? – спросил я.

– Очевидно. – Он дернул шнурки так сильно, что я едва не упал. – Стой смирно, черт бы тебя подрал.

– А Мередит? – спросил я, потянувшись за шейным платком.

– За кулисами, я полагаю.

– То есть она здесь? – уточнил я.

Он поспешно поднялся и принялся продевать мой ремень в шлевки брюк.

– С чего бы ей не быть здесь?

– Не знаю. – Ослабевшими, неловкими пальцами я пытался завязать очередной узел. – Она куда-то ушла во время вечеринки. Ночью.

– Будешь беспокоиться об этом позже. Сейчас не время.

Он застегнул мой ремень слишком туго и схватил со стола перчатки. Я бросил взгляд в зеркало. Волосы у меня были растрепаны, на щеках блестел пот.

– Боже, – сказал Александр. – Ты выглядишь ужасно. Ты что, заболел?

– «…меня

Бросает в лихорадку от напора

Горячих, страстных мыслей!»[98] – выпалил я, не успев одернуть себя.

– Оливер, что…

– Ничего, – сказал я. – Мне пора!

Я выскочил в коридор раньше, чем он успел вновь заговорить. Дверь закрылась, я задержал ладонь на дверной ручке, заставив себя постоять спокойно (пришлось собрать в кулак всю свою волю). Я хотел хотя бы просто отдышаться. Зажмурившись, я вслушивался в собственные вдохи и выдохи, а затем прозвучал голос Мередит, решительный и низкий:

– «Надо придумать что-нибудь, пока еще не поздно»[99].

Последняя строка первой сцены вернула меня к жизни. Я отпустил дверную ручку и направился к кулисам.

Я спотыкался в беспощадной темноте, пока глаза не привыкли к холодному свету рабочей лампы в суфлерском углу. Помощник режиссера заметил меня и зашипел в микрофон гарнитуры:

– Будка? У нас есть живой Эдгар. Нет, настоящий. Выглядит потрепанным, но одет и готов к выходу. – Он прикрыл микрофон ладонью и пробормотал: – Гвендолин открутит тебе яйца, дружище.

И он снова переключился на сцену. Я на мгновение задумался, что он мог сказать, если бы я ответил ему, что Гвендолин волнует меня меньше всего.

На сцене Джеймс заканчивал разговор с графом Глостером. Он повернулся к собеседнику, расправив плечи и склонив голову в знак уважения к отцу.

– «Отжили мы лучшие годы! Идут на нас коварство с несогласием, измена и разрушительные беспорядки! Сыщи изверга, Эдмунд…» – Глостер.

Губы Джеймса дернулись, и я вспомнил, как странно все повторяется с прошлой ночи.

Он низко поклонился Глостеру и смотрел, как тот шагает по усыпанному звездами полу к кулисам. Когда он скрылся из виду, Джеймс, нагло вскинув голову, повернулся – теперь уже к залу.

– «Забавна глупость людская! Чуть случится с нами беда – хоть бы и по нашей собственной вине! – мы тотчас спешим свалить ее на солнце, луну и звезды, как будто мы были бездельниками по закону судьбы, дураками – по небесному велению, ворами от действия сфер, пьяницами – по влиянию планет на существо наше».

Он поднял глаза к «небу», сжал кулак и погрозил звездам. Смех сорвался с его губ и зазвенел в моих ушах, дерзкий и беззастенчивый. Джеймс поднял палец, указывая на одно созвездие из сотни, и заговорил более задумчиво: