Если бы мы были злодеями полностью

– «Сам Брут не тщетно ль гнет колена?» – требовательно вопросил голос Ричарда.

Я открыл глаза и обнаружил, что Джеймс преклонил одно колено и смотрит на Ричарда с дерзким презрением.

– «Так говорите ж, руки, за меня», – проговорил я и прыгнул, сунув бутафорский кинжал под поднятую руку Ричарда.

Остальные заговорщики внезапно ожили, набросившись на нас, как стая падальщиков. Ричард впился в меня взглядом, оскалился, а потом стиснул челюсти. Я «выдернул» клинок и попытался отодвинуться, но Ричард схватил меня за воротник рубашки, так сильно сдавив ткань вокруг горла, что я не мог дышать.

Я выронил «оружие» и вцепился в запястье Ричарда обеими руками, когда почувствовал, как его большой палец вонзается мне в сонную артерию.

В глазах уже все поплыло, но Александр схватил Ричарда за волосы и дернул к себе. Я упал на копчик, пальцы инстинктивно взметнулись к шее.

Александр заломил Ричарду руку за спину, давая остальным заговорщикам достаточно времени, чтобы подскочить и нанести удары. Внезапно рядом со мной оказался Джеймс; он наклонился и поднял меня на ноги.

– Каска, – сказал он, и мы стукнулись лбами, когда в нас врезался Требоний.

Филиппа появилась рядом со мной с выражением удивления в немигающих глазах. Я потянулся к ее плечу, чтобы поддержать и ее, и себя, затем отпустил и подтолкнул Джеймса к Ричарду, который в одиночку отбивался от полудюжины заговорщиков. Успев убрать с дороги Цинну, я схватил Ричарда за свободную руку и тоже заломил ее за спину. Александр оттянул его голову назад, сжимая в горсти его волосы, и кивнул Джеймсу.

И тут все стихло, как будто мы случайно попали в око бури. Ричард оказался зажат между мной и Александром, его грудь вздымалась, обнаженная и уязвимая. Джеймс стоял чуть в стороне, его костюм перекосился, он тяжело дышал, крепко сжимая рукоятку ножа.

Голос Ричарда сочился ненавистью:

– «Et tu, Brute?»[47]

Джеймс шагнул вперед и приставил лезвие к его шее.

– «Так гибни, Цезарь».

С пугающе пустым взором Джеймс уставился на противника сверху вниз и быстро двинул нож вперед.

Ричард издал короткий, сдавленный возглас и уронил голову на грудь.

Я взглянул на Александра, и мы вдвоем опустили Ричарда на пол. Когда мы снова выпрямились, остальные заговорщики уставились на нас троих, мучительно осознавая присутствие зрителей и то, что мы буквально взяли эту сцену в свои руки. Один из студентов должен был произнести реплику, но, похоже, забыл ее, потому что на подмостках воцарилась тишина. Я выждал паузу, а потом заговорил за него:

– «Свобода, вольность! Умерло тиранство!

Бегите возгласить, по улицам кричите…»

И я слегка толкнул в бок этого второкурсника.

Актеры зашевелились, выдохнули с облегчением. Но только не Филиппа. Она не отходила от меня ни на шаг, и я слышал ее дыхание.

– «Свобода, вольность! И освобожденье», – проговорил Александр.

Джеймс оглянулся на заговорщиков, и его хладнокровие, казалось, привело их в чувство.

– «Народ, и вы, сенаторы! Не бойтесь,

Зачем бежать? Долг отдан честолюбью».

Мы снова погрузились в пьесу, словно не произошло ничего необычного. Но даже пока Александр и Джеймс – мягко и красноречиво – декламировали свои реплики, я украдкой поглядывал на Ричарда. Он лежал неподвижно и лишь гневно подергивал веками, а на его шее вздулась и пульсировала вена.

Моя голова прояснилась после того, как потерпел крах переворот Брута и Кассия. Ричард исчез за дверью гримерки во время антракта, и никто больше не видел его вплоть до четвертого акта, когда он вернулся как призрак Цезаря – явление вдвойне зловещее из-за своей спокойной торжественности. Занавес опустился ровно в половине одиннадцатого, и я ощутил странную отрешенность. Мое тело ныло от усталости, но многослойная драма сцены убийства и предвкушение вечеринки не давали мне расслабиться и держали на взводе. К тому моменту, как я умылся, снял костюм и переоделся, большинство второкурсников и третьекурсников давно ушли, но Джеймс и Александр ждали меня в коридоре с четырьмя готовыми самокрутками – по одной для каждого из нас (четвертую мы приберегли для Филиппы). Мы покинули Фабрику и побрели по лесной тропинке, засунув руки в карманы. Мы не говорили о схватке трое на одного, лишь Александр сказал:

– Надеюсь, он усвоил урок.

Когда мы были уже в тридцати футах от Замка, свет луны начал просачиваться сквозь деревья, окутанные тенями. Мы остановились покурить и затоптали бычки в сырые сосновые иголки. Затем Александр повернулся к нам.

– У нас была тяжелая неделя. Поэтому я планирую сделать эту ночь долгой, и если вас двоих не трахнут к полуночи по-королевски, я сам позабочусь о том, чтобы так или иначе трахнуть вас по-королевски к утру. Поняли?

– Звучит как свидание с изнасилованием. – Я.

– Сделай, как я сказал, и до этого не дойдет. – Александр.