А на следующий день старик занемог, на третий день ему стало совсем плохо. И он слег. Говорили, что Митуш простудился, когда усталый и потный уселся на холодный камень передохнуть. Может быть, поэтому испуганная Галунка особенно тщательно заботилась о Митуше. Правда, у нее было доброе сердце, она и без того стала бы ходить за стариком. Она уложила его в постель, укрыла поплотнее, развела огонь в печи. Присматривала за ним, приносила поесть.
— Да что ты суетишься, — выговаривал ей Митуш. — Не стоит, пройдет все. И кто это говорит, что я простудился на камне? Летом камень тепло хранит. Не от камня это, а так должно было случиться. Ты не тревожься зря, все у меня пройдет.
Митуш даже по привычке определил день, когда он должен выздороветь и отправиться в село.
А дождь продолжал идти. Стало так мокро и холодно, что пришлось загнать волов в хлев. Только их привязали, и Аго, разгоряченный от работы, еще покрикивал, как на пороге показался Митуш. Он качался, как пьяный, лицо у него было серым, с каким-то лиловым оттенком, глаза ввалились, взгляд где-то блуждал. Он чуть слышно постанывал. Ничего не говоря, как во сне, он подошел к первому волу, дрожащей рукой проверил узел на веревке, хорошо ли завязана, затем погладил его по лбу, провел рукой по глазам.
— Балан, Балан… — говорил он. — Это ты, Баланчик? Ешь, милый, ешь…
Потом подошел к Комуру:
— Комур, красавец… Ты ли это, красавец мой?..
Удивленный Аго вытирал ладонью нос; Марин смотрел на дядюшку Митуша полными слез глазами и молчал.
Обойдя нескольких волов, дядюшка Митуш остановился. Он устал, руки его дрожали, он не мог вымолвить ни слова. Потом медленно простер руки ко всем волам и долго вглядывался в них. Губы его что-то неслышно шептали. Потом повернулся к Аго и Марину и сказал:
— Ухожу, ребятушки, ухожу!
В конюшню вбежала испуганная Галунка. Она остановилась и глядела на дядюшку Митуша, не говоря ни слова. Потом подошла к нему.
— Боже мой, господи! — вымолвила она. — Что ты здесь делаешь, дядя Митуш? Зачем поднялся с постели. Разве можно тебе, ты же больной…
Она осторожно обхватила его за пояс и, поддерживая, повела в комнату.
— Ухожу, совсем ухожу от вас! — слышался затихающий голос Митуша.
А через три дня Митуша не стало. Случилось так — и потом об этом долго еще говорили в поместье, — что он умер в тот самый день, который определил для своей поездки в село. Его обмыли, одели в новую одежду, сшитую Петром Джумалией. И поскольку близ поместья не было погоста, гроб с телом Митуша должны были везти в Сарнено. Его поставили на телегу, в которую впрягли Балана и Чивгу — самых крупных, самых красивых волов, белоснежных, с длинными закрученными рогами. Повязали им белые платки, и процессия двинулась в путь. Волы шли медленно, с достоинством, мудро глядя вдаль черными глазами. С одной стороны телеги шел Аго, с другой — Марин. Волов не нужно было погонять, они будто сами знали нужный путь.
В другой телеге, запряженной серыми лошадьми, ехали Васил и Галунка, Василена и Велико. Облака на небе разошлись, выглянуло солнце и осветило мокрую землю, широко раскинувшееся поле. Медленно катились обе телеги. Галунка плакала, не переставая.
Под большой акацией, недалеко от каменного корыта, куда наливают воду для домашней птицы, стоит белый гусь. В сущности, он только снизу — от клюва до хвоста, — белый, а спина и крылья испещрены легкими пепельными пятнами. Гусь стоит на одной ноге и дремлет. Голова у него повернута назад, и красный клюв спрятан среди перьев. Иногда он садится на землю и, изогнув шею, как лебедь, сует клюв в перья на груди и снова засыпает. Синяя пленка, как тень, спускается на глаза и закрывает их.
Солнце уже поднялось высоко и чувствительно припекает. Это первый весенний, по-настоящему жаркий день — кругом все цветет, зелень еще свежая, но солнце печет и в воздухе парит. Только под акацией, напротив хозяйского дома, где дремлет гусь, образовалась тень, и там прохладно. Вне этого круга — жара. Одни куры купаются в пыли, другие — среди них и пестрый, белогривый петух — устроились в тени у дувала. Большинство же кур бродят по двору и в саду, некоторые даже вышли в поле. Они бегают там в поисках кузнечиков, и среди травы то тут, то там чернеют их хвосты.
Какая-то тень задумчиво скользит над землей. «Ку-ка-ре-ку!» — небрежно предупреждает петух, одним глазом поглядывая в небо. Он не проявляет никакого беспокойства, но куры, купавшиеся в пыли, обеспокоенно вскакивают на ноги, пеструшки оставляют в покое кузнечиков и мчатся ко двору, на ходу помогая себе крыльями. Но тревога напрасна: большая птица, парящая над поместьем, — это не ястреб, а аист. Вот он: опустив крылья и вытянув длинные, как якорь ноги, он опускается на гнездо, что на сеновале. Опустившись, пощелкивает несколько раз клювом. Гусь из любопытства взглядывает одним глазом в ту сторону, вновь застывает на одной ноге и засыпает.
