Если я искажаю иногда язык, то условно, поскольку мне хочется передать нужный мне тип. Тип, который почти не фигурировал раньше в русской литературе.
«О себе, о критиках и о своей работе»
С не меньшим основанием это мог бы сказать о себе и Бабель.
Но сходство художественных манер Бабеля и Зощенко этим не исчерпывается:
Вот про Зощенка можно написать: «Проблема сказа» и говорить, что сказ это иллюзия живой речи…
Не в этом дело…
Лесков написал «Левшу». Хорошая вещь. Она вся сделана сказом. Сказ дан в форме хвастливого патриотического рассказа…
Но сказ только мотивирует второе восприятие вещи. Нигде прямо не сказано, но дается в упор: подкованная блоха не танцовала. Вот здесь и есть сюжет вещи. Сказ усложняет художественное произведение. Получается два плана: 1) то, что рассказывает человек, 2) то, что как бы случайно прорывается в его рассказе. Человек проговаривается…
Виктор Шкловский. «О Зощенке и большой литературе»
Именно это сплошь и рядом происходит не только у Зощенко, но и у Бабеля.
Герой зощенковского рассказа «Жертва революции» рассказывает о том, как он пострадал в Октябрьскую революцию. И не только рассказывает, но даже и показывает «признаки», – какие-то уже зажившие ссадины и царапины:
– Это, уважаемый товарищ, я пострадал в Октябрьскую революцию… Я был жертвой революции. Я, уважаемый товарищ, был задавлен революционным мотором…
После этого краткого вступления следует история, из которой мы узнаем, что в 17-м году рассказчик натирал полы у бывшего графа Орешина. И жена графа – бывшая графиня – обвинила его в том, что он будто бы спер ее дамские часики, девяносто шестой пробы, обсыпанные брильянтами.
От этого обвинения он пришел в ужасное расстройство. Четыре дня не ел, не спал. Страдал от взведенной на него напраслины. А на пятый день его осенило:
Батюшки, думаю, да ихние часишки я же сам в кувшинчик с пудрой пихнул. Нашел на ковре, думал, медальон, и пихнул.
Сообразив это, он «сию минуту» накинул на себя пиджачок и, не покушав даже, побежал на улицу
И вот бегу я по улице, и берет меня какая-то неясная тревога. Что это, думаю, народ как странно ходит боком и вроде как пугается ружейных выстрелов и артиллерии? С чего бы энто, думаю.
Спрашиваю у прохожих. Отвечают:
– Вчера произошла Октябрьская революция…
Тут и попал он под мотор – под тот самый грузовик, в который как раз в этот самый момент сажали – с другими арестованными аристократами – бывшего графа Орешина:
Растолкал я народ, кричу:
– В кувшинчике, кричу, часики ваши, будь они прокляты! В кувшинчике с пудрой…
Вот здесь как раз и видна разница между тем, что человек рассказывает, – и тем, что как бы случайно прорывается в его рассказе. Со всей очевидностью выясняется, что главным событием в жизни рассказчика в те роковые дни была не Октябрьская революция, а вот это несправедливое обвинение бывших графов Орешиных в том, что он будто бы спер у них те проклятые «обсыпанные часики». Здесь, как говорит Шкловский, и есть сюжет вещи.
То же сплошь и рядом происходит и у Бабеля:
В короткой красной своей жизни товарищ Кустов без края тревожился об измене, которая вот она мигает нам из окошка, вот она насмешничает над грубым пролетариатом…
