Ева засмеялась – она явно недостаточно серьезно воспринимала назревавшую проблему.
Ее мама ласково улыбнулась мне с порога, ожидая, что я ей понравлюсь. Я-то как раз ожидал, что мне придется доказывать ей, что я неплохой человек, чтобы заслужить хоть толику ее благосклонности. Ее дом был уже основательно украшен к Рождеству: елка, гирлянды – все на месте. Я рассказал, как непривычно мне было праздновать Рождество и о том, что даже не знаю, что и думать насчет вручения или получения подарков. Я поведал маме и сестре Евы о том моменте истины с Сантой в детстве и как бабушка отказывалась от подарков. Мама Евы смеялась над этими историями, но я явственно чувствовал, что под маской доброжелательности она уже вовсю занималась сбором информации обо мне, про себя корректируя свое отношение ко мне исходя из моих рассказов о неблагополучной семье и нелестных отзывов о бабушке.
К подаркам в их семье относились с большой серьезностью и даже некой церемониальностью, которую члены семьи соблюдали уже не один десяток лет[64]. Вместо того, чтобы просто, так сказать, плыть по течению, я постоянно задавал вопросы о тех или иных деталях торжества, лишний раз напоминая собравшимся, что я был среди них чужаком.
– У нас в семье нет таких традиций, – рассказывал я, – да и в принципе мы никогда не горели желанием заниматься чем-либо, что делает большинство людей.
Мама Евы и ее сестра со своим парнем обменивались подарками так, словно давно и хорошо друг друга знали, словно они тщательно обдумывали подарок и долго готовили этот сюрприз. У Евы не было денег на подарки, поэтому она просто нарисовала для всех рисунки и комиксы, и каждому – нечто особое и уникальное. Я разрыдался еще в самом начале вручения подарков. Я пытался объяснить им, чем эта сцена меня так тронула, но, так или иначе, в итоге я все равно притягивал к себе все внимание. В целом, с учетом обстоятельств, все прошло не так плохо, как я боялся.
Утром мы отправились к отцу Евы – большому поклоннику типичной отцовской традиции благодушно угрожать ухажеру своей дочери. Особой внешней мужественностью я не отличался и явно плохо вписывался в его образ идеального парня для его девочки, так что оказался для него лакомым кусочком. Его шутку насчет того, что каждый мужчина должен хоть в какой-то мере владеть плотницким ремеслом, я воспринял буквально.
– Вы никогда не замечали, что, если человек говорит о вещах, которые, по его мнению, должны уметь все, речь почему-то всегда идет о том навыке, которым владеет он сам? Удивительное совпадение!
Ева с отцом юмора не оценили, и я попытался выразиться яснее:
– Что, если бы я сказал, что
Какого бы ответа папа Евы ни ожидал на свой безобидный, в сущности, подкол, такого он точно не предвидел – я буквально видел, как он тщился понять, смеяться ему, оскорбиться или начать спорить. В итоге он решил остановиться на вежливом смешке.
Ева сменила тему и начала жаловаться на типичные проблемы в жизни 24-летнего фрилансера, в ответ на что ее отец сказал:
– Добро пожаловать в реальный мир.
Я тут же пустился в новый виток философствования.
– Почему люди всегда говорят о «реальном мире» в плохом ключе? Пожалуй, стоит начать говорить так о чем-то хорошем. Скажем, когда кто-нибудь выиграет в лотерею, я скажу ему: «Добро пожаловать в реальный мир!» Или, допустим: «О, ты влюбился? Добро пожаловать в реальный мир!»
Очевидно, эта моя мысль понравилась отцу Евы больше предыдущей, но он также явно был растерян и сбит с толку непредсказуемостью нашего обмена репликами.
Когда мы возвращались к машине, Ева взяла меня за руку и сказала:
– Он тебя полюбит. Просто дай ему время.
Только тогда до меня наконец дошло, что я и в самом деле только что принял участие в общепринятой практике попыток понравиться родителям девушки. Надо сказать, что попытки понравиться в принципе кому бы то ни было всегда казались мне настолько гиблым делом, что я никогда даже не смотрел на них с позиции самооценки. А чувствовать гордость за то, что я кому-то нравлюсь, но при этом не испытывать стыда за обратное всегда казалось мне лицемерием. Такая передача власти над своими чувствами другому человеку мне не особо улыбалась. Все эти мысли я изложил Еве в машине по дороге обратно к дому ее матери. Не отрывая взгляда от лобового стекла, она спокойно ответила:
– Ну, обычно люди к этому склонны, обычно им не все равно.
– Не думаю, что стоит базировать свою самооценку на мнении окружающих, – сказал я.
Ева пожала плечами; настроение у нее явно испортилось.
– Мне нравится, когда тебе не все равно.
Вернувшись, мы все вмести сели за кухонный стол выбирать фильм для совместного просмотра. Обычно я достаточно четко представлял себе, чего именно мне хочется, но в тот раз я решил, что, дабы понравиться маме Евы, лучше будет дать выбрать фильм остальным. Та, проглядев колонку с афишами в газете, сказала:
