– Сказал: «Спасибо тебе огромное за то, что ценишь Майкла и понимаешь его. Я не знаю, как показать, что люблю его. Что ж, хоть кто-то в его жизни знает, как это делается». А потом обнял меня и расплакался.
– Не знаю, что и думать, – признался я.
– Думать, что ваш разговор оказался не напрасен, что же еще? Ты постепенно начинаешь решать ваши семейные проблемы! – сказала Ева. – Может, поучаствуешь в сеансе?
– Нет, только не это, – выпалил я. – Ты правда хочешь, чтобы я «поработал» по этому поводу?
– Да, хочу! – ответила Ева. – Сколько лет ты уже приезжаешь сюда и не участвуешь в сеансах?
Я быстренько подсчитал в уме.
– Одиннадцать, считая этот.
– И за все эти годы ты ни разу не «работал» здесь? – удивилась Ева. – Пора бы уже начать!
– Не хочу – меня заставят улечься на коврик и играть роль себя самого в детстве.
– Ой, да перестань! – рассмеялась Ева.
– Но я правда не хочу играть себя самого в детстве! – настаивал я.
Но Ева не сдавалась, и в какой-то момент я решил, что, может, и впрямь попробовать стоило. В конце концов, я к тому времени и так уже постоянно следовал советам Евы, и пока что она во всем или почти во всем оказывалась права. На худой конец, это хотя бы могло показать ей, что я готов меняться и идти на компромиссы. Чисто теоретически, это могло помочь с проблемой наших постоянных «расставаний».
На следующем сеансе я поднял руку, когда Макс пригласил добровольца выйти на «сцену». Пока я шел вперед, до меня доносились шепотки и даже смех. Возможно, все эти люди, подобно Еве, много лет ждали, когда же я наконец выйду «работать» сам. Или, быть может, они решили, что мое выступление будет как-то связано с печально известным лагерным скандалом Левитонов, и ждали новой местной сенсации. А может они просто болели за меня, искренне желая мне осознать собственную несносность и избавиться от нее.
– Итак, Майкл, – начал Макс, – как дела?
– У меня много проблем, – ответил я. – И многие из них, как мне кажется, связаны с моим отцом.
Собравшиеся зашевелились с явным интересом. Я вполне мог понять их желание увидеть меня в эмоциональном раздрае – я сам находил такое зрелище в отношении других людей весьма привлекательным.
– Я хотел бы перечислить их все, – продолжил я. – Но, боюсь, на это уйдет не меньше часа.
Зрители от души засмеялись.
– Когда начнешь, может оказаться, что все эти проблемы – лишь разные грани одной и той же сути, – сказал Макс. – В таком случае у тебя получится донести до нас твою мысль гораздо быстрее, чем ты думаешь.
– Да, прошу вас, остановите меня, если я начну повторяться, хорошо? – попросил я. – Мне вообще всегда казалось, что вы слишком редко останавливаете выступающих.
Все, включая Макса, снова засмеялись, а затем принялись ждать начала моего рассказа.
– Что ж, дело в том, что мой отец всегда устанавливал кучу правил и очень многого требовал от близких ему людей. У него всегда было собственное четкое представление о том, что правильно, а что – нет, что здраво, а что бессмысленно, и он навязывал эти представления мне.
Собравшиеся явно понимали меня, я чувствовал это. Ощущения были для меня крайне новые и необычные.
– Мне казалось, что все оно того стоит, ведь, знаете, большая часть людей не умеет мыслить рационально, не умеют или боятся самовыражаться – они трусы и лжецы в массе своей, и им неважно, правы они на самом деле или нет.
На этом месте я, естественно, потерял поддержку зрителей. В одном из первых рядов я заметил Еву – она тоже явно не понимала, к чему я клоню.
Тут вмешался Макс:
– Ты всего лишь хотел, чтобы он любил тебя.
И одна эта фраза каким-то чудом сумела вернуть зрителей на мою сторону. – Впрочем, думаю, дело не только в этом, ведь так? – продолжил он. – Мне кажется, что на самом деле ты хотел не быть вынужденным постоянно заслуживать его любовь.
Из моего горла вырвался стон, а из глаз ручьем полились слезы.
– Трудно говорить в таком состоянии, – пожаловался я, с трудом выталкивая слова изо рта.
– И не нужно, – сказал Макс. – Мы и без слов тебя поймем.
Тут уже меня развезло по полной программе, как это часто бывало с «работавшими» обитателями лагеря. Мне было физически дурно, у меня кружилась голова и казалось, что я не рыдал, а блевал. Мне даже хотелось, чтобы меня кто-нибудь сфотографировал в этот момент – получился бы снимок наподобие тех, на которых запечатлены люди, кричащие на изгибах американских горок.
– Давай-ка вернемся в те времена, когда ты еще не умел разговаривать, – предложил Макс, и я сразу понял, что будет дальше. – Давай попросим кого-нибудь сыграть тебя в младенчестве.
Я тут же совладал со своей истерикой и рассмеялся.
– Что такое? – спросил Макс. – Говори, говори…
– Мне правда обязательно назначать кого-то на роль себя в младенчестве? Терпеть не могу это местное клише.
Собравшиеся захохотали.
