Чьи-то руки клещами хватают меня за горло. В глазах темнеет, и я начинаю задыхаться. Волосатая страшная лапа вытаскивает у меня из-за пазухи гранаты. Кто-то усатый, с выпученными злобными глазами хохочет мне в лицо. Это сторож колхозного сада — Гани-ака. Он подводит меня к высокому дереву и, показывая на небольшой холмик, говорит: «Вот, видишь? На этом месте я зарезал одного человека и закопал его. А теперь зарежу тебя!» И вытаскивает нож. Нож сверкает на солнце, я перестаю дышать и больше уже ничего не помню. Через сутки открыл я глаза. Лежу в своей постели и никак не могу поверить, что я еще жив. Трогаю руки, голову, ноги — жив!
«Зачем же ты туда полез, дитя мое? — горестно спрашивает меня моя мать. — Ведь в нашем саду сколько хочешь гранатов!»
«Ребенок есть ребенок, — заступается за меня моя бабушка. — В доме бедному ребенку делать нечего, а надо бы побольше его делом занимать!»
«Но ведь он дитя! Разве можно было его так пугать? Да будь он трижды проклят, этот старый дурак, Гани!» — возмущается мама.
Я пролежал в постели несколько дней. Не мог встать. Потом все-таки встал. Но с тех пор отчетливо помню, впервые в жизни родилось у меня в душе чувство ненависти. Прошли годы. И даже если какой-нибудь человек вызывает у меня ненависть, я сразу вижу в нем Гани-ака. И, вспоминая о нем, я всегда пытаюсь понять: откуда в этом человеке было столько жестокости?
В прошлом году Гани-ака умер. Я проходил мимо его ворот с одним другом, и тот мне сказал:
— Давай зайдем, надо бы выразить соболезнование его жене.
С трудом я согласился. Жену его я представлял себе такой же злой и хмурой женщиной. Но на самом деле она оказалась печальной, мягкой, с нежным взглядом. Неожиданно для себя я смутился. Но отношение мое к Гани-ака не изменилось. Наоборот, мне почему-то стало обидно, что у него была такая нежная и хорошая жена.
Рассказывая об этом муравью, я спросил, не знает ли он чего-нибудь о человеке по имени Гани-ака? Его ведь тоже недавно похоронили на этом кладбище.
— Да, я его знаю, — спокойно ответил муравей. — Видишь ли, его прадед три столетия тому назад был палачом.
— Ах вот как?!
— Да, — ответил муравей. — Сам понимаешь, наследственность. Но, между прочим, должен тебе сказать, что тот самый Предводитель, который разрешил мне поговорить с тобой — он ведь и есть Гани-ака.
Я открыл рот, но сказать ничего не сумел. А потом мне стало обидно: как же это так, такой злодей стал у них Предводителем? И тут пробился…
— Да нет, — сказал муравей, хотя я ничего не произнес вслух, — у нас предводителем становится как раз тот, кто очень много работает. Ведь грехов у него было знаешь сколько? Вот теперь, став муравьем, он и старается искупить их и бегает больше всех.
— Но ведь ты сам сказал — наследственность. Куда от нее денешься? Неужели, став муравьем, он изменился?
— Но, понимаешь, как бы это тебе объяснить… Я же говорил — мы возникаем из нераскрытых возможностей человека, из самых лучших, самых добрых его побуждений. Так что ты его ни в чем таком не подозревай, пожалуйста. Лучше рассказывай дальше.
— Хорошо, — уверенно ответил я и задумался.
— Да тебе не обязательно говорить, ты думай! Просто думай. Вспоминай. И я узнаю, что происходит в твоей душе. Вот я только слегка прикоснусь к тебе — и мне все будет понятно.
Какое-то удивительное спокойствие охватило меня. Я обнял руками колени и склонил голову. И обрывки воспоминаний понеслись передо мной.
Многое можно вспомнить. Но бывают события, которые могут возникнуть как на экране, даже в цвете, будто кто-то показывает тебе кино. Может быть, когда-нибудь все, что есть у тебя на душе, можно будет записать на магнитную ленту. Но пока приходится обходиться без этого. Я закрыл глаза и начал смотреть кино своего детства.
Маленький глинобитный домик. Прихожая и спальня. Не знаю почему, но я уверен до сих пор, что этот домик красивее, теплее и просторнее всего, что я знаю и видел. Жило в нем восемь душ. И нам не было тесно! Теперь я удивляюсь: прошли годы, у меня у самого семья в пять человек, мы живем в трехкомнатной квартире с ванной и телефоном, но еле-еле мы в ней как-то размещаемся! В чем дело? Может быть, муравей объяснит эту загадку?
— Ты оторвался от земли, — тихо говорит мне друг-муравей. — А кто не чувствует земли — тому и в небе покажется тесно.
