Я поспешил туда, желая узнать, как этот человек так долго прожил в переходах под Храмом. Вообразите мои чувства, когда повернувшись ко мне, этот человек оказался ненавистным мне Симоном бен Гирой. С ликующим криком я бросился к нему, намереваясь немедленно изрубить его на куски и отомстить за то зло, что я претерпел от него. Центурион, однако, счел, что я внезапно сошел с ума, а несколько его солдат схватили меня за руки и вырвали меч. От ярости я не мог говорить. Затем обругав их всех, я потребовал вернуть мне меч. Тогда Симон бен Гиора попытался воспользоваться возможностью и тихонько улизнуть из развалин. Выдернув свой меч из рук центуриона, я погнался за Симоном бен Гиорой, поднимаясь по ступеням, ведущим к разрушенному Святилищу. Я приближался к нему, но он начал карабкаться по развалинам здания, поднимаясь по зубчатому краю стены, которая была частично разрушена. Он лез все выше и выше, пока не остановился на самой вершине. Когда я полез за ним, он поднял большой камень и швырнул в меня. Отпрянув, чтобы увернуться от камня, я еле удержался на разрушенной стене, которая до того ослабела, что закачалась от моей тяжести. Ни один из солдат не решался последовать за нами в это опасное место, так как качающаяся стена могла в любой момент рухнуть и похоронить всех, кто находился рядом, под грудой тяжелых камней.
Однако ненависть делала меня отчаянным, и я лез дальше, загнав Симона бен Гиору на самый верх качающейся стены, которая неожиданно кончилась высоко над развалинами. Здесь мы были ограничены в пространстве. С обоих сторон был обрыв. За спиной Симона была пропасть в сотню футов. Перед ним — мой меч. Я увидел, как он облизнул пересохшие губы. Приставив к его горлу меч, я закричал:
— Где Ревекка?
— Не знаю.
Я двинул мечом и увидел, как он вздрогнул.
— Где она? — вновь повторил я.
— Не знаю. Будь милосерден.[64]
— Милосерден? — со смехом повторил я. — Что ты знаешь о милосердии? Что ты сделал с Ревеккой, порождение дьявола?
— Она сбежала от меня, — ответил Симон.
Я почувствовал, как меня охватила волна надежды. Затем я решил, что мерзавец лжет, чтобы спасти свою жизнь.
— Правду! — крикнул я.
— Это правда. Мы нашли выход из подземелья. Мимо проходила группа римских солдат. Я и мои люди подались назад, но Ревекка вырвалась и побежала к солдатам.
— Что они с ней сделали?
— Не знаю.
— Ее продали как рабыню?
— Понятия не имею. Мы вернулись в туннель и спрятались там. Сохрани мне жизнь. Я сказал тебе правду.
— Жалкий человек! — воскликнул я. — А ты сохранил жизнь моего отца? Ты пощадил Мариамну, которая была мне как мать? Несчастный, посмотри на эти разрушения. Разве это не твоя работа, не результат твоих преступлений, погубивших тысячи людей и приведших к разрушению Иерусалима?!
Я взмахнул мечом и хотел убить мерзавца собственной рукой, но тут моя рука остановилась, столь велика была моя ненависть. Такова была особенность тех ужасных дней, что легкая смерть казалась благословением. Почему я должен был оказать такое благословение Симону бен Гиоре? Пусть лучше он идет среди пленников по улицам Рима, а потом будет отдан палачам и будет брошен в Мамартинскую тюрьму, где его плоть будут бичевать и терзать раскаленными клещами, а потом удавят. Обычно таким образом римляне расправлялись с побежденными вражескими полководцами, и я не хотел, чтобы Симон бен Гиора стал исключением. Эти мысли заставили меня опустить меч. Симон, вообразив, что я колеблюсь из страха, посмотрел на меня с прежней злобой. Однако я ничего не сказал, но жестом велел ему идти передо мной, так как не желал спускаться, имея за спиной этого дикого зверя. У подножия стены я нашел не только центуриона, но и Терентия Руфа, который был оставлен военачальником войск в Иерусалиме после отъезда в Кесарию Тита. И я открыл ему личность Симона бен Гиоры.
— Его надо получше заковать, — сказал я. — Не было еще преступника более достойного цепей, чем тот дьявол, уничтоживший ни одного человека, а целый город.
Затем, повернувшись к Симону, я сказал ему, что пощадил его не из милосердия, но из уважения к Цезарю, так как его триумф будет не полным, если в него не включить пленного вражеского полководца.
— Мы еще встретимся у Мамертинской тюрьмы в Риме, — заявил я. — Я не дам тебе умереть слишком быстро или слишком легко.
После этого я ушел и больше не рыскал в переходах под Храмом, так как слова Симона бен Гиора дали мне новую надежду. Теперь по крайней мере я знал, что Ревекка не умерла в этих мрачных подземельях. Я стал спрашивать солдат, предлагая солидную награду любому, кто сообщит мне новости о девушке, которая бежала из туннеля под крепостью Антония к группе солдат гарнизона. Когда новости о награде разошлись по лагерю, ко мне пришел солдат и поведал о том, что видел. Когда он описал девушку, которую они захватили, я не сомневался, что это была Ревекка, и с трудом сдерживая нетерпения спросил, что они с ней сделали.
