Словоохотливый директор почти до самой Дымелки будто нарочно, выручая Алку, распространялся о принципиальности, трудовой чести, которые следует всегда и везде соблюдать. Алке оставалось только поддакивать, кивать головой. И когда подъехали к деревне, она, вылезая, искрение поблагодарила:
— Спасибо вам.
— И вам взаимно, — любезно сказал директор: ему было приятно прокатиться, поболтать с такой красивой девушкой. — Когда будете в райцентре, заходите в Дом культуры.
Не только вечернюю, но и утреннюю дойку в лагере вынуждены были проводить вручную. Дядька Сивоус, приглашенный для осмотра забарахлившей установки, тоже не мог сразу обнаружить, почему не создается вакуум.
Подоить вручную по 32 коровы ни Ланя, ни Шура, конечно, были не в силах. Поневоле пришлось позвать на помощь резервных доярок. Нервничали девушки, нервничали и коровы, уже привыкшие к машинной дойке. А распорядок нарушился — надои опять покатились вниз.
Эти неприятности больше всего волновали Ланю. Она ведь была старшей дояркой, на ней лежала главная ответственность за порядок в лагере. Но порядок, она верила, через несколько дней наладится. Настоящая тревога охватила Ланю тогда, когда дядька Сивоус объявил, что нашел проколы шланга.
— Проколы?! — всполошилась Шура. — Мамочка моя родная, что я наделала!
— Ты, что ли, проколола? — удивился дядька Сивоус. — Ненароком разве?
— Ничего я не прокалывала. Простофилей я оказалась, не углядела, не сообразила, зачем они тут крутятся?
— Кто «они»?
— Да киношник этот самый с Алкой. Все они высматривали, топтались кругом да около.
То, что прямодушно брякнула Шура было настолько чудовищным, что все растерянно замолчали. Первой отвергла догадку подружки Ланя.
— Ну что ты, Шура! Разве можно сдуру болтать такое. Это ж директор Дома культуры. И Алка тоже нечужая.
Сказать по правде, Ланю кольнуло в сердце: не Алка ли в самом деле вытворила такое зло из-за Максима? Но все в душе восстало против. Нет, даже Алка не должна сделать такое! Она же не глупая, понимает, что доильная установка не ее, Ланина, собственность. Если захотела подкинуть какую-нибудь пакость, так уж подкинула бы ей лично.
— Кхе-кхе… — смущенно закашлял дядька Сивоус (почему-то мужчины частенько пытаются прикрыть свою растерянность кашлем). — Оно… не вяжется как-то все, а проколы — факт… — Дядька помял шланг пальцами, будто проверяя его эластичность, добавил неуверенно: — Может, того… может, и ране были эти проколы, только не сквозные. Ну и не замечали, пока резина не прососалась. Где тонко, там и рвется.
Догадка эта принесла облегчение всем.
— Так оно, наверно, и есть, — подхватила Ланя.
— Ой, если так, тогда и моей вины нет. А то могли подумать, что я проворонила! — воскликнула радостно Шура.
Дядька Сивоус тоже заулыбался и принялся обматывать поврежденное место изоляционной лентой. А когда мотор был запущен и установка заработала вполне исправно, настроение у всех стало хорошим; Ланя даже подумала: это, может быть, отрадный факт, что Алка приезжала сюда с директором Дома культуры, наряженная по-праздничному. Может, директор тот неженатый, а Алка вздумала пленить его. И никто никогда даже не вернулся бы к мысли о том, что кто-то умышленно проткнул шланги, если бы несколько дней спустя не случилось тяжелой для Лани беды.
Как всегда, чуть свет подоив и выпроводив за ворота свою буренку, Ланя стала выкатывать из сарая мотоцикл. Внезапно на дорожке недалеко от загончика для коровы ей попало под ногу какое-то незнакомое растение. Девушка поскользнулась. Подняла это растение и разглядела. Ребристый стебель, перистые листья, смахивающие на морковную ботву, семенной зонтичек, будто на укропе, и продолговатый клубень, как у мелкой редьки. Где же она видела такое растение? Когда?.. И вдруг вспомнила. Прошлой осенью пастух показывал его дояркам. «Овощ» этот, по его словам, для скотины приманчивый. Стебель сочный, корень сладкий, но страшно ядовитый. Называется вёхом и растет в Лешачьем логу.
Длинный тот лог, собственно, являлся древним руслом реки и был по-своему знаменит в Дымелке. Среди кустов росла густая, сочная трава, но скотину крестьяне испокон века туда не пускали. Сами тоже редко ходили даже за ягодой, хотя смородины там было пропасть. Исстари место считалось гиблым, колдовским. Попасется скотина — непременно сдохнет. А люди всегда возвращались с опухшими глазами. В кустах водился какой-то мелкий, но злой гнус. Вдруг зазудится щека или губа, так уж и знай — минут через десять вскочит шишка, словно после пчелиного укуса. Но пчела ужалит — сразу как огнем обожжет. А тут и не слышно и не видно, кто укусил, но ходить потом неделю кривоглазой или косоротой. Удовольствие маленькое, даже если принесешь полную корзину смородины.
