Персональное дело Караджи Ханова обсуждалось после первоочередных хозяйственных вопросов, коммунисты уже устали, да и само дело казалось нм ясным. Ну, случилось, перебрал на тое, под хмельком пришел в гараж, хотел гостей покатать, сторож его не пустил, так он его толкнул, тот за ружье… Некрасивая история, что и говорить. Но Караджа вообще-то парень непьющий, потому и не заметил, как опьянел. А работяга — за что ни возьмется, любое дело в его руках горит. И проступок свой осознал, вон сидит краснее скатерти, что на столе президиума, не знает, куда деваться со стыда.
Но поднялся Тарханов, попросил слова, а сам уже идет к фанерной трибуне, на которой стоят расписной чайник и пиала. Нацедил чаю, отхлебнул, кашлянул. И зал сразу затих.
Он говорил о больших задачах, стоящих перед сельским хозяйством, о вкладе коллектива совхоза, о том, что предстоит сделать, напомнил о значении государственной дисциплины, ввернул цитату о хулиганах и обрушился на Ханова.
— Думаю, что каждый из вас, товарищи, понимает: таким, как Ханов, не место в партийных рядах. Я — за исключение, — закончил он свою речь.
У Айнагозель пылали щеки. Она боялась смотреть в зал, где во втором ряду сидел Караджа, по чувствовала, почти видела, как страдает он, как мнет в крепких пальцах кепку, как сутулится, не смея поднять глаза…
"На таких должностях был, — подумала она о Тарханове, — может, лучше знает, какие меры надо… — Но оборвала свою мысль: — Нет, пусть там как хотят, — нет! Нельзя так с хорошим человеком…"
— Нельзя так, — услышала она голос Чары-ага, он уже стоял на трибуне и спокойно смотрел в зал. — Мы все Караджу знаем, верим ему, место его — среди нас. Что случилось — за то его не похвалим, да он и сам себя осудил. А исключать не надо. Наш он. Выговор заслужил, верно. Выговор и дадим.
В зале захлопали. Айнагозель повернула голову и встретила взгляд Тарханова, спокойный, будто бы подталкивающий ее: "Иди, иди, поддержи мое предложение". Она встала, поправила платок, оглядела зал, нашла макушку Караджи меж чьих-то плеч, вздохнула и сказала негромко:
— Товарищ Тарханов, видимо, просто погорячился. Впрочем, давайте голосовать. Поступило два предложения…
Карадже Ханову объявили выговор.
Новый директор не знал покоя. Допоздна светилось его окно, и если кто-нибудь, проходя мимо кабинета, бросал любопытный взгляд, видел, что Тарханов сидит над бумагами. Один. А на рассвете он уже шел неспешным шагом по поселку к фермам, и доярки, завидев его, стремглав бросались в коровники.
Айнагозель он послал на горные пастбища, где вели сенокос. Вернувшись, она зашла к нему. Тарханов оживился, увидев ее, отодвинул бумаги, придавил их пресс-папье, чтобы не сдуло сквозняком.
— Ну, рассказывайте, что там, в горах.
Она села, ответила спокойно:
— Работает бригада неплохо, травостой хороший. Вот только просят насчет продуктов позаботиться, а то им мало завозят.
Тарханов недовольно похлопал ладонью по стеклу, перебил:
— Так. Завтра вместе едем в горы.
— Я же только что оттуда, — удивленно возразила Айнагозель.
— Ездила, да ничего не увидела, — с упреком сказал Тарханов. — Вот сводка. Пятьсот тридцать шесть центнеров. Так? А в прошлом году к этому сроку сколько было? Семьсот пятьдесят. Не привыкли анализировать.
— В прошлом году мы слишком рано начали косить, — торопливо стала объяснять Мамедова. — Сначала будто бы много получилось, а потом до плана дотянуть не смогли. Вот и решили нынче повременить, дать траве подняться.
— Эх, вы… — грустно проговорил Тарханов и снова подвинул к себе бумаги.
Почему она, смышленая, в общем, девчонка, не понимает его? Иногда втолковываешь очевидное. Вот и сейчас: ну как послать такую сводку? На двести центнеров снижены показатели. Ничего себе подняли хозяйство!
Айнагозель мучительно думала о чем-то. Он краем глаза видел ее недвижную, вроде бы даже скорбную фигурку.
— Мавы Тарханович, — сказала она, и в голосе ее зазвенели слезы, — я хотела… Помните, вы спросили, сработаемся ли мы? Так вот…
— Я все помню! — отчеканил он. — Я хотел видеть в вас союзника…
— Против кого? — вскинулась Айнагозель.
Он запнулся, не ожидая такого поворота, по тут же поправился:
— Не против, а за. В борьбе за подъем хозяйства.
То, что Тарханов услышал в ответ, поразило его.
— Мы не сработаемся, Мавы Тарханович. Может, вам лучше уехать отсюда?
С той поры Айнагозель для него словно и не существовала. Буркнет ей что-то вместо приветствия, пройдет мимо с каменным лицом. А когда началась стрижка овец, он через секретаршу приказал Мамедовой выехать на самый далекий кош Чал-Ой.
— И пусть там все как следует организует — с нее спрашивать буду, — предупредил он, глядя на секретаршу спокойными, немигающими глазами.
Айнагозель пришла к нему.
— Мавы Тарханович, — сказала она как можно сдержаннее, — ведь я главный зоотехник, нельзя мне весь период стрижки сидеть в Чал-Ое, я за всю кампанию в ответе.
— Опять? — поморщился Тарханов. — За совхоз в ответе я, а вы поезжайте, куда посылают. Я считаю тот участок самым неблагополучным. И давайте без митингования. Время дорого.
