— Наверно, вы видели моего сына. Его то и дело вызывают в села. Скоро год, как он работает рядом с дочерью Дурсун. Сульгун животы режет, а мой Айдогды детишек лечит. Он уже кандидат. И защищал не где-нибудь в Ашхабаде, а в самой Москве. Ты, говорю ему, чему хотел — выучился, нечего тебе холостяком ходить. Уж чего, чего, а красивых девушек в нашем селении сколько хочешь. А насчет калыма, говорю, не беспокойся, дай бог здоровья твоему отцу, то, что есть у людей, и у меня найдется. Но хоть голову ему отрежь, не слушается! Сначала увиливал от разговора. Дескать, погоди, подожду еще. А уж когда я ему все уши прожужжала, он тут, дня два назад, признался мне. Есть, говорит, такая девушка. И назвал ее имя — Сульгун.
Акнабат, погруженная в думы о собственном сыне, не обращала внимания на трескотню чернявой. Но тут сама не заметила, как спросила:
— Какое имя назвал?
Та с явным удовольствием повторила:
— Сульгунджан! Кого бы я ему ни называла, он говорит — нет. Я ему и сказала: "То, что нравится тебе, понравится и мне". Вот и занялась этим делом.
У Акнабат после этих разговоров чай в горло не шел. Она поставила налитую пиалу на ковер и дрогнувшим голосом спросила:
— А девушка что говорит? Она тоже его любит?
— Сульгунджан?
— Да, Сульгунджан.
— Если бы девушка не сказала теплого слова, парень не стал бы посылать свою мать сватать ее. Недавно захворал ребенок наших соседей, живот у него болел, какой-то приступ, так они на одной машине приезжали. Я поглядела на их фигуры, как красиво они выглядели в белых халатах, ну, прямо загляденье. Если они будут работать вместе и облегчать страдания недужных, разве, думаю, плохо? Нет, очень даже хорошо! Только Дурсун вроде немного упрямится. И причину почему-то прямо не говорит. Не знаю, может быть, даже хочет меня этак вежливо выпроводить. Но я не намерена отступать. Я вот сижу тут, у нее в доме, и не двинусь с места, пока она не скажет что-нибудь определенное.
— Правильно, правильно, зачем же вам уходить, — ответила Акнабат и, не развязывая привезенного узелка, торопливо поднялась. — Я пошла.
— Ты что встала, милая? — удивилась вошедшая с миской в руках Дурсун. — Посидела бы. Я ведь обед принесла.
— Спасибо! Считай, что я уже поела. Будь здорова!
И Акнабат ушла, готовая лопнуть от злости на собственного сына.
Не успел Тойли Мерген, вернувшись из города, поставить машину в гараж, как подкатил на мотоцикле его заместитель.
— Что слышно, Нобат?
— Хвалиться нечем, Тойли-ага, — ответил тот и, словно стыдясь, что не успел побриться, погладил подбородок. — Сборщиков у нас маловато.
— Сборщиков прибавим, Нобатхан.
— Хорошо бы.
— А что Гайли и Артык? Пришли?
— Пока нет, Тойли-ага.
— Интересно… Мне показалось, что на этот раз и они поняли.
— Гайли-ага если и не пришел сегодня, придет завтра. Как только продаст морковь. А вот об Артыке разговор другой.
— Какой еще разговор?
— Сам-то я не ходил к нему, не видел, но от людей слышал. Кто-то сорвал у него дверь. Кто-то якобы повыдергал ему бороду. Но это еще ерунда. Позавчера вечером, говорят, видели его на большой дороге. Будто идет голый, ну, совсем голый, в чем мать родила. В общем, пошел слух, что Артык свихнулся, сошел с ума.
Поскольку история с дверью Артыка и его бородой была Тойли Мергену известна, он не высказал удивления и не впал в растерянность, как это случилось с Нобатом, а довольно спокойно сказал:
— Уж кто-кто, а Артык с ума не сойдет. А ты куда едешь?
— В правление и на полевой стан.
— Не посчитай за труд, подвези меня на склад.
В новом просторном складе имелось все необходимое для колхозного хозяйства — от гвоздей и оконных петель до гусениц для тракторов.
В помещении было прохладно — только что вымыли цементный пол. В углу, на аккуратно сделанном топчане, лежал, подложив под локоть две подушки, заведующий складом Эсен Сары. Тойли Мерген улыбнулся и покачал головой: дескать, вот кому хорошо живется!
Низкорослый, с огромным животом, Эсен Сары казался совсем круглым. Веселый шутник, он знал великое множество анекдотов всех времен и народов. В каком бы настроении ни зашел к нему человек, Эсен не отпустит его, пока не развеселит. И Тойли Мерген, когда чувствовал себя особенно усталым, специально шел к Эсену отдохнуть. Но при всем этом Эсен Сары за шутками и прибаутками никогда не забывал о работе. Это был добросовестный и чрезвычайно аккуратный во всех делах человек.
Увидев вошедшего бригадира, Эсен Сары обхватил обеими руками свой необъятный живот и, свесив с топчана коротенькие ноги, приветливо сказал:
— Заходи, Тойли-ага. Что-то не видать тебя в последнее время. Ребятки! — крикнул он парням, сгружавшим с машины муку. — Эй, ребятки, если чай у вас закипел, несите сюда. И заварите как следует. Дадим Тойли-ага крепкого чая!
— Я только что пил, Эсен!
— Никто еще не опивался чаем, Тойли-ага! Ну-ка, садись! — И он похлопал рукой по топчану.
— Мы с тобой посидим, чайку попьем, а кто будет собирать хлопок?
— О хлопке потом поговорим.
— Охотно бы посидел, Эсен, да некогда.
