– Да заткнись ты! – вдруг закричала она и с такой силой ударила ладонью по столу, что чай из его чашки выплеснулся на клеенку. – Ты же все-таки из интеллигентной семьи! Я понимаю, ты всё мне привык рассказывать! Но есть ведь какой-то предел, какие-то вещи…
Она перестала кричать так же неожиданно, как начала, и продолжала отхлебывать из чашки маленькими глотками. Лицо у нее было снова спокойным, а взгляд безразличным.
– Я просто хотел тебе… я хотел только объяснить… – Он тоже замолчал, не докончив.
– Ничего мне не надо объяснять, – сказала она, – допив чай и снова наполнив чашку, на этот раз одной заваркой. – Зачем? Что вообще может объяснить мужчина?! А тем более такая бестолочь, как ты. Разве ты что-нибудь понимаешь в своей жизни? Минуточку! Теперь я тебе объясняю… Как ты, женатый мужчина, спутался с этой девчонкой, тут всё ясно. Девять месяцев без меня. Одиночество. Чужая страна. Чужие люди. И вдруг встречается тоже одинокая. Наша, отечественная, слава тебе господи! Хоть не красавица и тоже в общем-то чужая, но зато двадцатилетняя… А главное – девять месяцев одиночества!.. Потом ее высылают почти следом за тобой, на год раньше срока. Действительно, кому в советском посольстве нужна беременная машинистка?!
Он хотел что-то сказать, но она не дала ему.
– Минуточку! Твои объяснения я уже слышала, два года назад, здесь, на этой вот кухне. Что любишь ты меня, ее не любишь, но после
И опять он хотел возразить, и опять она ему не дала, закрыв ему рот рукой.
– Все-все я тогда поняла и сейчас понимаю. Кроме одного: почему ты пожалел ее, а не
– Потому что люблю тебя, а ее не люблю, – сказал он, отводя от своего рта ее руку и целуя ее. – По моей вине произошла трагедия. И я решил… Понимаешь, я подумал, что справедливее будет, если
– Врешь! – улыбнулась она. – Ты не так подумал. Ты подумал: даже если я с ней разведусь, все равно никуда от меня не денется. Потому что любит меня, как кошка. Жить буду с другой, а любить буду ее. Раз уж так все «трагически» получилось!.. Разве посмел бы ты бросить меня, если бы в глубине души не был твердо уверен, что все равно я, дура, никуда от тебя не денусь?
Он так сильно стиснул ей руку, что она поморщилась и замолчала.
– А ей, ты считаешь, легче стало от того, что ты на ней женился? – спросила она, когда он отпустил ее руку. – Не думаю… Знаешь, как бы погано мне сейчас ни было, я бы ни за что не поменялась с ней местами. Ей-богу!
– Но теперь у нее будет второй ребенок. И врачиха обещает, что ее аллергия после родов… Нет, теперь я уже совсем в безвыходном положении! – воскликнул он и посмотрел на нее с таким обезоруживающим отчаянием, что она рассмеялась.
Она смеялась беззаботно и совершенно искренне.
– Ну и бэ-э-столочь ты, – сказала она, кончив смеяться.
Потом они поговорили о его работе. Потом – о ее работе. Потом она пересказала ему содержание шведского фильма, который недавно видела в Доме кино. Потом, по ее просьбе, он рассказал ей, как развиваются наши отношения с Америкой и что происходит в нашем здравоохранении. А потом, как обычно, долго сидели на кухне, сдвинув табуретки, обнявшись и ничего не говоря друг другу…
Когда он ушел, она привычным движением поставила около себя телефон.
Он позвонил минут через пятнадцать.
– Галкин, это я, – сообщил он. – Только не удивляйся. Я звоню из автомата. Значит, так: сейчас я иду к начальнику и говорю ему, что мне нужен отпуск за свой счет на неделю. А после работы еду в трансагентство и заказываю два билета до Адлера. Ты слышишь меня? Я больше так не могу! Ясно?! А как только вернемся в Москву, тут же подаю на развод и снова женюсь на тебе. Всё! Я решил! Бесповоротно!
Всякий раз, уйдя от нее, он звонил ей из автомата и просил не удивляться. Обычно они должны были куда-то отправиться. Как правило – на самолете. И часто по возвращении собирались снова пожениться…
– Бэстолочь! – сказал она. И, как обычно, не дожидаясь ответа, повесила трубку.
Тане, моей жене
