– Да, нелегко, но она справилась! Вернулась в Петербург и стала преподавать теперь уже в Николаевском сиротском институте. Чтобы не сойти с ума, Анна начинает записывать все, что помнила о медицине двадцатого века. В одна тысяча восемьсот пятьдесят седьмом году вновь вышла замуж, на этот раз за капитан-лейтенанта Иванова, родила ему троих детей и почти двадцать лет вела тихую жизнь домохозяйки. Ведь тогда для женщины быть врачом было неуместно и непозволительно. В одна тысяча восемьсот семьдесят втором году одной из первых, несмотря на возраст, поступила на Женские медицинские курсы, которые успешно закончила четыре года спустя. С началом Турецкой войны уехала вслед за старшим сыном в Болгарию и работала там в армейском госпитале при штабе армии в Горно-Студенах. Там она познакомилась с Николаем Ивановичем Пироговым и с этого момента начала активную учебно-медицинскую деятельность. Практически Анна Николаевна создала современную школу неотложной помощи. Основатель и бессменный директор Женского медицинского института в Петербурге, автор нескольких фундаментальных работ по медицине. Умерла в одна тысяча восемьсот девяносто девятом году. Замечательная была женщина – нас познакомил великий князь Сергей Александрович в одна тысяча восемьсот девяносто пятом.
– А он-то как ее разыскал?
– Ну князюшка у нас меценат и благотворитель! Анна Николаевна была представлена ему как лучший специалист Мариинской больницы. А дальше – дело техники, он ее вычислил и вышел на контакт.
– Почему же она не сразу стала вести свои записи? Ведь это бесценный материал!
– Я однажды спросил ее об этом. А она грустно так улыбнулась и сказала, что пыталась убежать от судьбы…
– Что касается водителя того злосчастного грузовика, из-за которого вы все здесь оказались, то его следы обнаружились совершенно случайно. – Белоусов встал, подошел к инкрустированному золотом комоду и извлек оттуда удивительный экспонат: модель тягача с прицепом из светлого дерева на темной подставке. – Вот! Из березы вырезано и на деревянных шпильках и рыбьем клею собрано.
Я наклонился, чтобы рассмотреть получше. Сделано было весьма искусно, с большим вниманием к деталям, вплоть до зеркал заднего вида. На решетке радиатора вырезана надпись «Scania», а на бампере табличка с номерным знаком…
– Откуда это у вас, Василий Илларионович?
– Из Холмогор! Это работа поморского корабела Касьяна Шергина. Старик умер двенадцать лет назад, а модель я у его сыновей выкупил – сам ездил в Холмогоры разузнать подробности. У них такого добра много – машины, самолеты, корабли, здания. Насколько я понял, перенос случился в одна тысяча восемьсот тридцать девятом или сороковом году. Коч[171], на котором поморы шли на промысел, попал в шторм, и его выбросило на камни. Молодому Касьяну перебило обе ноги – по тем временам тяжелейшая травма. Однако он очень быстро оправился, хотя так и остался хромым на всю жизнь. Старики вспоминали, что парень странно переменился, замкнутым стал, говорил непонятно, но это списали на последствия болезни. В море Касьян ходить уже не мог, и его взяли подмастерьем к плотникам-корабелам. Так он всю жизнь и прожил в Холмогорах, женился, родил шестерых детей, внуками обзавелся. Уважаемым человеком был, но с одной только странностью – любил из дерева мастерить поделки непонятные и удивительные.
– Действительно удивительные! Просто чудо какое-то!
– Талант у него был! И немалый! В одна тысяча девятьсот восьмом году, когда я со следственной бригадой появился и стал про него расспрашивать, мне вручили старую тубу из вощеной кожи – старик завещал отдать, ежели будет таковой случай! А в тубе было письмо от Руслана Сергеевича Захарченко, тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года рождения, – крик души человека, заброшенного в иное время…
– А как вы на него вообще вышли? В Холмогорах-то?
– Мне из Архангельска один из сотрудников привез сувенир: Спасскую башню Московского Кремля, вырезанную из дерева и со звездой вместо орла на шпиле… То ли старик, когда мастерил этот шедевр, напутал что-то, то ли намеренно сделал не так, как есть, а как могло бы быть. Не знаю…
– Понятно, а сувенир где?
– Дома у меня стоит, в библиотеке…
– Теперь наступила очередь тех, кто вместе со мной находился в момент переноса в аппаратной. Больше всего я опасался за одного из моих коллег – того самого куратора от ФСБ. Мутный человек – хоть мы и были знакомы около месяца, но очень уж он мне не по нраву пришелся. Чутье, знаете ли… Этот был не из оперов, а из породы сотрудников новой формации, как он сам хвастался: «Я – не убогий держиморда! Я – эффективный менеджер». На самом деле только и знал, что бюджет пилить и победные реляции наверх отсылать… Тьфу… Да еще и интересовался время от времени «экономическими выгодами» проекта!
– Неприятный тип…
– Не то слово! Ну да история нас рассудила, не дала ему шанса «развернуться».
– В каком смысле?
