– Передайте приказ по идущим частям, – велел ему Каппель, – каждому командиру надобно создать подвижную группу для борьбы с партизанами. Эти люди будут вываливаться из тайги каждый день и клевать нас, словно вороны. С воронами надо бороться.
Каппель как в воду глядел; с тех пор не проходило и дня, чтобы не было стычек с партизанами.
Белая армия продолжала двигаться по ломкому опасному льду Кана на восток, за армией тянулся длинный, на полтора километра обоз.
– На севере народ по снегу ездит на собачьих упряжках, – проговорил Вырыпаев, словно для самого себя, ни кому не обращаясь, – сюда бы пару сотен упряжек – мы бы живо набрали скоростенку.
– Василий Осипович, парой сотен упряжек не обойдешься, нужно тысяч пять, не менее, – над головой Каппеля вспухло прозрачное, стеклянно зазвеневшее облачко, – но собак, сами понимаете, нет и не будет. Пока есть то, что есть…
Пошел снег. Тяжелый, плотный, мягкий, каждая снежина похожа на ошметок – не менее детской ладошки, хлопалась на землю смачно, с сырым неприятным звуком. Со снегом, казалось бы, должен был сбавить свой напор мороз, так бывает всегда, когда падает снег, но мороз держался на прежней своей отметке – минус тридцать пять и калил, давил, пережигал землю, валил деревья, расщеплял стволы, перерубал пополам огромные гранитные валуны.
Мягкий снег и жесткий мороз, одно с другим никак не должно было совмещаться, но, увы – совмещалось.
Странный был климат на реке Кан.
Варя Дудко простудилась – моталась по снегу от одних саней к другим, от одного раненого к другому, провалилась в снег, под которым оказалась теплая промоина, закричала испуганно, выдернули ее оттуда с катанками; полными воды, воду из катанок вытряхнули быстро, с ног стянули носки, выжали их – носки тут же превратились в две неряшливо скрученные деревяшки, на ноги навернули портянки – настоящие, байковые, мягкие – заботливый муж подарил их Варе еще на подъезде к станции Минино. Варя посмеялась над таким странным подарком, а вышло, что он как нельзя кстати.
Рядом оказался старик Еропкин, запрыгал воробьем вокруг Вари, завзмахивал руками:
– Ах, мать честная, чего же, голубушка, тебя туда понесло? – бороденка на лице старика криво сдвинулась набок, глаза потемнели от досады. – Ах, мать честная!
Старик не отстал от каппелевских частей, не потерялся, так он и проделал весь путь с каппелевцами – люди, знающие коней, умеющие подправить сбрую и упряжь, нужны в любом воинском соединении, поэтому Еропкин был зачислен, в конце концов, на котловое довольствие в хозяйственную команду и ныне получал там жалованье – худое, правда, вызывающее нервный смешок, но все равно это было жалованье, единственное, что погоны только не носил, но их носить ему было уже поздно, да и не интересны они были дедку.
На одной из станций, когда двигались из Омска к Красноярску, старик добыл несколько нужных сухих лесин, притащил к себе в теплушку, покрякал довольно. Инструмент кое-какой – топор, молоток с гвоздями, клещи, веревки, рубанок, долото с зубилом, пробойник – у него всегда имелся, поэтому Еропкин, пока двигались по железной дороге, сколотил сани. Не бог весть какие красивые, без особого шика, но вместительные и, главное, – прочные. К полозьям прикрутил железные шины – получились сани на «коньковом» ходу.
В санях у Еропкина лежал раненый ижевец Дремов, старый знакомый: во время атаки партизан, пытавшихся зажать отступающих каппелевцев в речной теснине среди черных скал, ему сильно посекло осколками обе ноги – одна из гранат взорвалась у него едва ли не в валенках. Дремов попробовал отбить ее ногой, но не успел…
Доктор Никонов на первой же стоянке, поставив на льду палатку и нагрев ее котелком с углями, сделал Дремову операцию, но ноги у того были настолько нашпигованы металлом и буквально превращены в фарш, что спасти их не удалось: через два дня началась газовая гангрена и ноги Дремову пришлось отнять по колено.
Никаких обезболивающих средств не было, максимум, что мог сделать доктор Никонов, он сделал: дал Дремову выпить стакан спирта, тот выпил и забылся: слишком оглушающе подействовала на него крепкая жидкость.
Когда Дремов пришел в себя, то ног у него уже не было.
Он попросил пристрелить его, но старик Еропкин обиженно насупил брови:
– Ты с ума сошел, мужик! Я тебе из деревяшек такие протезы выстругаю – лучше ног будут. Летом, на Троицу, мы с тобой обязательно спляшем. Бьюсь об заклад – ты меня обпляшешь.
Дремов отвернул от глупого деда голову в сторону, на глазах его заблестели слезы.
– Держись, держись, мужик! – бодрым голосом произнес Еропкин, глаза у него также повлажнели, но старик не дал им одолеть себя. – Это Господь специально тебя за прошлые грехи решил испытать… Переможешь все – святым будешь.
– Да уж, – выбил из себя комок слез Дремов, – из меня святой…
– Все солдаты – святые, поскольку сражались не только за свое Отечество, но и за веру, за Господа Бога… Понятно, несмышленый?
– Тогда об одном прошу – не бросьте меня!
– А вот это я тебе обещаю – не бросим. Что могу – то могу… Мы дотелепаем до Байкала.
