Прозвучало ужасно глупо, с театральным надрывом, это во–первых, и наивно до предела, типа второсортной любительской пьесы. Это во–вторых. Яна прикусила язык, но было уже поздно: слово не воробей, раз уж вырвалось… Точь–в–точь, как в народном анекдоте: «Злые вы, уйду я от вас!» Сейчас мама начнет над ней насмехаться, будто над сопливым ребенком — вряд ли, чтоб такой случай пропустила! Жертва ведь сама по глупости подставилась…
«А вот это она зря! — вспыхнула от негодования Марина. — Знает же, паршивка, что у нас со свекровью–свекром вооруженный до зубов нейтралитет! Шантажирует… Ну что ж, напросилась!»
— Ты смотри, какая смелая! Куда ж ты уйдешь от своего компьютера, книжек с одежками? С собой–то всё не заберешь!
— Перебьюсь! — небрежно бросила Янка через плечо и, конечно же, направилась к двери, забыв про свой журнал. На выходе едва не столкнулась с отцом: переживает, значит, папочка, прибежал проверить!..
Володя с первой же секунды оценил ситуацию: стоят друг напротив друга, стенка на стенку:
— М–да–а, в воздухе чувствовалась напряженность… — он слегка подтолкнул дочку в спину, не давая ей сказать ни слова: — Пошли чай пить.
Они шли по длинному, узкому и оттого вечно темному коридору, Яне он всегда казался бесконечным. А вслед пулеметной очередью неслись беспорядочные мамины слова:
— Родила ее, вырастила, и вот благодарность!..
Владимир на ходу обнял Янку за плечи, как бы говоря: мужайся, дочка! Это добило Марину окончательно:
— Если б отец не плавал, где бы ты сейчас была! Конечно, так она умная, на всем готовом! Жила бы в общежитии!!!
В своем любимом пятнистом халате она смотрелась, как маленькая разъяренная пантера. Или нет, скорей тигрица, не зря же она родилась в год Тигра…
После чая с бабушкиным земляничным вареньем из припрятанной на зиму банки Янка немного отошла. Улыбаться, правда, всё равно не начала, хоть как Володя ни старался ее рассмешить, зато разгладилась упрямая и всем на свете недовольная складка между бровями. Не захотела ему рассказать, что там у них сегодня стряслось, развела партизанщину… Ну ничего, может, попозже оттает и выложит всё начистую, как в детстве. Ах да, он ведь обещал, что воскресенье проведут вместе, вот незадача! Володя виновато почесал в затылке, с напряжением пытаясь сообразить, как бы выйти из этой некрасивой ситуации:
— Завтра погулять не получится, я буду занят.
Она помрачнела еще больше — упрямая складочка, казалось, вот–вот была готова опять объявиться на свет Божий.
— Может, посреди недели… Я постараюсь, — фальшивым голосом проговорил Владимир, внутренне сам от себя содрогаясь. Вот ведь положеньице: «Мужик сказал — мужик сделал!» Яна насупленно молчала, с пристальным вниманием изучая легкомысленные щекастые овощи на германской клеенке: — Обиделась на меня?
Дочка неопределенно дернула худеньким (даже под вязаным домашним свитером) плечом и скупо обронила:
— Не на тебя.
— Уже легче! — Володя легонько шелкнул ее по носу, малая нехотя улыбнулась, всем своим видом показывая: ладно уж, всё равно ведь не отстанет…
Ночью Володя долго не мог уснуть, всё смотрел в окно, усыпанное крупными огоньками ночных окон, пока они не начали одно за другим гаснуть. Затем расхаживал по комнате взад–вперед — в этом смысле повезло, что они с Мариной спят врозь, уже и не вспомнишь, сколько лет… Назвать это семьей язык не поворачивается, кого он пытается обмануть? Смертельно хотелось кофе, но для этого нужно идти через всю квартиру на кухню и включать свет, рискуя всех перебудить. Ему стало от самого себя противно: рывком распахнул дверь (та вызывающе громко в сонной тишине скрипнула) и направился прямо на кухню, из какой–то бессмысленной бравады нарочно топая ногами: «Проснется Янка — посидим пополуночничаем! А проснется Марина…»
Эта ночь была, без сомнения, самым глубоким его «дауном» за все их семейные годы. Где–то он, Владимир, зазевался и свернул не туда, чтоб через двадцать лет попасть на эту кухню, пить горький до безвкусности кофе и ждать рассвета, как освобождения.
Когда же это случилась? Где, в каком месте он сделал первую ошибку?.. Ведь начиналось всё как полная идиллия, когда они с Мариной только поженились и два года снимали квартиру. Деньги быстро закончились, но это их не особенно, как Володе казалось, огорчало: до глубокой полуночи вели откровенные беседы обо всем на свете или слушали его любимого Высоцкого на бобинах. (Это уже потом в самый разгар скандала жена заявила, что те его старые записи «не переваривает»!) Но вначале–то всё было по–другому, по–настоящему: он пел забавные студенческие песни, она смеялась… Уже почти под утро, засыпая на ходу, шли жарить картошку соломкой на старой раздолбанной плите, и Марина садилась ему на колени, чтоб удобней было есть с одной сковородки…
