Итак, я поделился с Милой большей информацией, чем с кем-либо в течение длительного времени. Думаю, я действительно не понял, каким уединенным стал до этого момента. Это довольно печально. Я действительно никогда не делал такого ни для кого. До сих пор.
Я смотрю на Милу.
— Итак, теперь ты знаешь историю моей жизни. А что насчет тебя? Я знаю, что твои родители умерли. Что еще мне нужно знать о тебе?
Я тянусь за бутылкой с вином и вновь наполняю наши бокалы. У меня есть ощущение, что мы нуждаемся во времени этим вечером. Смотрю вокруг и вижу, что ресторан почти пуст, за исключением шума на кухне.
— Ну, я все еще очарована тем, что у нас больше общего, чем я предполагала, — признается Мила, ее щеки пылают от выпитого вина.
— Да, мы принадлежим к одному элитарному клубу, — закатываю я глаза. — Мы знаем, что значит потерять родителей в раннем возрасте. Повезло нам.
— Ты был намного моложе меня, — говорит она серьезно. — Я росла в колледже. Не могу себе представить, каково маленькому мальчику расти без мамы. Твоя бабушка, хотя бы была жива в это время? Присутствовало ли тогда в твоей жизни какое-то женское влияние?
Я качаю головой.
— Нет. Моя бабушка умерла до моего рождения. И, нет, никакого женского влияния, кроме учителей, пока я рос.
И тут же, на одном дыхании, Мила коснулась того, о чем я никогда не думал. А если тот факт, что у меня не было матери (или любой другой женщины) влияет на меня больше, чем я думаю? Может, из-за этого я не очень хорош в том, что касается женщин?
Судя по выражению лица Милы, она тоже задумалась об этом. Но она ничего не говорит.
В ее глазах стоит сочувствие. Я ненавижу это.
— Не надо меня жалеть, — говорю я ей. — Есть миллионы людей, которые пережили смерть своей матери. И ты тоже. Я не так уникален. Все мы проходим через это так, как можем.
Она снова уставилась на меня с задумчивым лицом.
— Итак, ты не потерял себя и не сломался, пока рос без матери?
Я закатываю глаза.
— Ты пытаешься найти какую-то причину того, почему я стал таким мудаком? Причина в том, что... я — мудак. В жизни есть некоторые вещи, которые не объясняются. Период. Придурки — это придурки. Радуга красивая. Котята милые. Девчачье кино грустное. Все это в порядке вещей, без объяснения.
И теперь она закатывает глаза
— Все так, как оно есть, но на все есть своя причина. Котята милые, потому что они крошечные комочки шерсти с приплюснутыми мордочками. Радуга красивая, потому что в ней есть все цвета мира. Девчачьи фильмы грустные, потому что девчонкам иногда просто необходимо выплакаться. А придурки… всегда придурки тоже не просто так.
Она снова смотрит на меня, ее глаза полны решимости, и я вижу, что она действительно хочет разобрать меня на части и посмотреть, что делает меня таким, какой я есть. Я вдруг чувствую себя голым от ее взгляда. Но, благодаря удаче, наша пища прибывает в этот идеальный момент, и я почти вздыхаю с облегчением.
Ее сестра Мэдисон ставит наши тарелки на стол перед нами. Лазанья для меня, и пенне для Милы. Корзина хлеба между нами.
— У вас должно быть все в порядке, — говорит она нам, но смотрит на Милу, а не на меня.— Если вы захотите, то просто отставьте ваши блюда на кухне и заприте, когда закончите, что, кстати, было бы здорово. Все остальные скоро уедут. Вам здесь хорошо?
Она поднимает бровь на сестру, и я знаю, что она, на самом деле, спрашивает Милу:
Я борюсь с нуждой, чтобы посмотреть на нее. Она та, кто оставил свою младшую сестру одну с пьяным мудаком вчера вечером. Не я.
Мила кивает и улыбается.
— Все хорошо, Мэдди. Увидимся завтра.
Мэдисон кивает и уходит, ни разу не взглянув на меня. Я смотрю на Милу.
— Твоя сестра — ледяная сучка, — говорю я вежливо.
Мила отклоняет голову назад и смеется.
— Почему бы тебе не сказать мне, что ты действительно чувствуешь, Пакс? — Она снова смеется, затем добавляет: — Мэдди просто защищает меня. Она все, что у меня есть, и она воспринимает эту роль довольно серьезно.
Я поднимаю бровь.
— Но не прошлой ночью, когда она оставила тебя наедине с придурком Джаредом.
Мила качает головой.
— Мэди плохо себя чувствует из-за этого. Она не могла справиться с ликером, поэтому совершила ошибку.
Я качаю головой, но закрываю тему, когда мы углубляемся в нашу еду.
— Это очень вкусно, — говорю я ей. — Не удивительно, что это место не выдерживает туристического сезона.
Она улыбается.
— Спасибо. Это была мечта моих родителей. И Мэдисон держит этот ресторан на плаву для них.
Мы по-прежнему едим при свете свечей, тишина удивительно удобна. Я никогда не был с кем-то прежде, не чувствуя потребность заполнить неловкое молчание. С Милой ничто не кажется неловким. С ней легко, это не заставляет меня волноваться.
Закончив с едой, мы относим наши тарелки на кухню, и Мила поворачивается ко мне, кладя тонкую руку мне на грудь. Я смотрю на нее вниз с удивлением.
— Я еще не готова сказать «спокойной ночи», — говорит она осторожно.― Не хочешь пойти погулять на пляж?
Я киваю.
— Конечно. Давай возьмем наши куртки.
