С этого дня у меня и началась практика. Но тут следует сразу оговориться: как таковой ее у меня не было вообще. Я приезжала часам к двенадцати — раньше не шел автобус, — часов до трех болталась по заводу, потом шла в библиотеку, где просиживала до пяти, когда закрывался сам институт, и оставшиеся два часа до вечернего автобуса сидела в манеже, с высоты наблюдая, как тренируются в выездке молодые жокеи и ребята из пони-клуба. Притаившись на самом верхнем ряду смотровых трибун, я втихомолку завидовала этим мальчишкам и девчонкам, что жили рядом с лошадьми и так рано могли начать учиться верховой езде. Сама я до недавнего времени была сугубо городским человеком и природу видела хорошо если в деревне летом, да и то не каждой год. Но вот неожиданно судьба столкнула меня с лошадьми — и сразу пробудилось что-то древнее, что оказалось сильнее городского лоска, нежданная тяга. Что это, как не генная память?
Вот только приложить руки было не к чему. Как я уже говорила, моя рабсила оказалась никому не нужна, и день за днем я убивала время, слоняясь по заводу, институту или просиживая в кабинете начкона. Для того чтобы легче было понять, чем были заполнены дни, предлагаю короткие выдержки из дневника. Эти несколько цитат расскажут о том месяце гораздо полнее, чем пространные монологи.
«
Присутствовала на вскрытии павшей кобылки. Диагноз — отек легких. Возраст — шесть дней. Обычно в год имеет место падеж 10–13 голов. Частота неравномерная — то в месяц несколько, то за полгода ни одного. Гибнут не от инфекций, а от травм, реже отравления, отеки и т. п.»
«
«
«
«
«
«
«
На этом мой дневник закончился — уже 3 марта я неожиданно нашла выход: Институт коневодства.
Первый раз я вошла в его стены как на экскурсию — только поглядеть и выяснить, есть ли там библиотека. Обойдя первый этаж и узнав все, что хотела, я поднялась повыше и попала на кафедру.
В длинном коридоре, увешанном стендами трех-, пятилетней давности, было больше десятка дверей. Читая надписи на них, я осторожно шла по дорожке и вдруг увидела: «84. Ахалтекинская порода».
Несколько лет назад в прессе поднималась шумиха о бедственном положении этой одной из древнейших и самой красивой после арабской породы — благородные ахалтекинцы отправлялись на мясокомбинаты, причем туда шли и матки с жеребятами. Те, кому эта участь пока не грозила, содержались в условиях, по сравнению с которыми гитлеровские концлагеря могли показаться престижными курортами. Некоторые лошади дичали и бродили табунами по пустыням Каракумов. Во мне всегда жила страсть вставать на сторону тех, кому плохо, всегда хотелось спасать, помогать, и я в глубине души желала что-то сделать для ахалтекинцев. Начав собирать про них сведения, я уже не могла остановиться и поэтому бестрепетно стукнула в дверь.
