– Произвол, – пролепетал Галишвили, обмирая от предчувствия беды. – Беззаконие.
– Посмотрите на него! – развеселился один из жандармов. – Русский шпион, толкующий о законе!
– Я не шпион!
– Он не шпион, – иронично сказал товарищам парень, проникший в кабинет последним. – Он просто пособник шпиона.
– Невинная овечка!
– Божий одуванчик!
Галактион Галишвили умолк, следя за жандармами слезящимися глазами. Ему казалось вопиющим кощунством то, что в его доме хозяйничают чужаки, которые действуют якобы от имени грузинского народа, а на самом деле являются оккупантами, нагло и цинично захватившими страну. Первым делом они зачем-то сорвали шелковый зеленый абажур, висевший над письменным столом, и Галишвили тоскливо подумал, что отныне, включая свет, он всегда будет помнить сегодняшний обыск. Даже после того, как абажур будет возвращен на место.
Именно так, без суда и следствия. Революции бывают апельсиновыми или бархатными, но застенки и гильотины у революционных трибуналов всегда одинаковые. Настоящие. Всамделишные.
Галишвили переплел дрожащие пальцы, подивившись тому неприятному восковому оттенку, который они приобрели за несколько последних минут. Словно он уже умер, а вокруг его гроба устроила свистопляску разнузданная нечисть.
– Где ты прячешь деньги? – грубо спросил один из жандармов.
– В кармане. – Галишвили кивнул на пиджак, висящий на спинке стула. – Там что-то около десяти лари. Если вы пришли за деньгами, то берите и уходите.
– Заткнись! – насморочно рявкнул красноносый. – Не разевай пасть, если хочешь сохранить остатки своих гнилых зубов!
– Оружие есть? – непоследовательно поинтересовался второй жандарм, роясь в карманах пиджака.
Галишвили пожал плечами:
– Кухонные ножи. Подойдет?
– Наркотики? – не унимались непрошеные гости.
– Вы имеете в виду чай или кофе? – попытался отшутиться Галишвили.
Его юмор вызвал не улыбки, а ненавидящие взгляды, скрестившиеся на нем, подобно лучам прожекторов.
– Ты с нами лучше не шути, старик, – предупредил насморочный жандарм. – Не напрашивайся на неприятности.
– А разве неприятности еще не начались?
Задав этот вопрос, Галишвили скривился от боли. Ему наступили на ногу тяжелым ботинком, наступили умышленно, с вызовом, даже не подумав извиниться.
– Прекратите, – попросил он, с трудом удерживая прыгающие пальцы.
Ответом был пренебрежительный плевок на восточный ковер, привезенный писателем из поездки по среднеазиатским республикам. В те благословенные времена республики звались братскими, но как давно это было!
Галишвили тоскливо подумал, что неправильно распорядился отведенной ему жизнью. Ему следовало посвятить ее изобретению машины времени или строительству неприступного убежища, в котором можно бы было засесть вскоре после прихода к власти меченного дьяволом Горби. Засесть, чтобы больше никогда не появляться на свет божий. Потому что этот пресловутый свет не достигал проклятой богом Грузии. Ее окутал мрак. Те розы, с которыми одураченные толпы осаждали парламент, давным-давно увяли. Теперь они устилали не проспект Руставели, а безымянную могилу, в которой были погребены надежды на новую счастливую жизнь.
Говорят, революции затевают романтики, совершают прагматики, а плодами пользуются подлецы, приходящие им на смену. Враки, отчетливо понял Галишвили. Никакими плодами они не пользуются, потому что никаких плодов не существует. Те, кто сменяет революционеров, ими же и питаются. Змея, пожирающая собственный хвост, вот как это называется. И не видно этому ни конца ни края.
На время забыв о существовании хозяина дома, жандармы азартно продолжали обыск, швыряя вещи на пол, топчась по ним, без зазрения рассовывая по карманам приглянувшиеся безделушки. Первый нырнул в шкаф и почти исчез там, зарывшись в постельном белье. Второй занялся диваном с засаленными подлокотниками, изодранными кошкой в бахрому. Брезгливо содрав клетчатый плед, истертый до белой нитяной основы, он вспорол матрас и запустил внутрь руку, отплевываясь от пыли. Третий жандарм методично сбрасывал с полок книги, приговаривая при этом:
– Вот же скопил барахла, старый дурак! Нет чтобы макулатуру сдать, полезных вещей накупить.
– Дурак, он и есть дурак, – гнусаво откликнулся коллега. – Разве умный человек станет зрение портить?
– Я бы вас попросил соблюдать нормы приличия! – крикнул Галишвили.
