Подобно победе, сан монарха также являлся венценосными узами, благодаря которым тот, на кого они возлагались, становился царем. Мы видим, что в широком смысле каждое событие, каждый поступок нес в себе некое связующее начало. И если это так, следовательно, я не имею возможности ни избыть успеха, которому обречен, ни отречься от него. Реальное событие предает меня ему же посредством связующей реальности. Я должен признать его, склониться к нему, быть может, позволить ему научить меня моей же собственной реальной природе, с тем чтобы жить в гармонии с собственной реальностью и необходимостью. Венец, которой увенчивается победитель и царь, помогает также понять, почему ошейник, надетый на шею раба, связывает его с рабством. Нет особенного различия между венцом царя и ошейником раба. И тот и другой всего-навсего есть выражение непреложного подчинения Судьбе. В отношении рабства древние никогда не упускали из виду парадигму условий существования. Рабство было воплощено буквально в виде социального института того, что в сущности являлось онтологической сутью человека. [46] О чем напоминает тот факт, что люди, попадавшие в рабство, безропотно подчинялись, принимая ее, своей участи, — так Тацит в "Германии" пишет о тевтонах, которые, проигрывая в кости, с необыкновенным безрассудством соглашались на последний бросок, ставя на кон свою жизнь или свободу. Проигравший становился рабом безо всяких претензий и сожалений. И нам понятно — почему. Игра в кости была вовсе не случайной забавой, она открывалась как еще одна манифестация всесвязующего Рока, в пределах которого пребывал человек. В самом деле, рабство есть не что иное, нежели простая реализация существующей неодолимой необходимости. Восставать против нее куда как глупо. И наиболее впечатляющий пример мы находим в литературе Индии — игру в кости Юдхиштиры в Махабхарате. Мандала (которая с самого начала была циклом Времени [47]) также может рассматриваться именно в этом свете, как непреложно связующая нас с потоком событий, что, конечно, не идет в сравнение с унижающе-слащавой интерпретацией юнгианцев в пору их увлечения идеологией "само-развития", "роста", "целостности", предлагавших рассматривать мандалу как репрезентацию "я". Самость моего "я" может быть понята как ярмо невыносимой необходимости моей природы, водруженное на меня самого, а целокупность или же полнота как telos, как неизбывный обруч каждой роковой части времени — не моей целокупности, но целокупности каждого мгновения.
Слово telos в свою очередь ставит нас перед иным аспектом все-замыкающей змеи Океаноса. Исконное значение слова telos заключалось не в означивании конца, цели либо акта целе-со-образности. Оно относилось, скорее, к повязке, спряденной Судьбой, повязке, несущей исполненность определенной порции времени, воплощающейся в венце, короне. В мире, охваченном единым поясом, каждое время, каждое событие, так же как и моя жизнь целиком и мир в его огромности, — свершены a priori, закончены, даже если актуальное свершение не подошло к концу, не произошло, не имея притом никакого отношения ни к "положительному", ни к "отрицательному" в происходящем. Каждая вещь, каждый количественный момент остается в себе и потому остается. Лента вокруг каждого отдельного времени либо вещи дает каждому событию меру и пределы, понуждая нести в себе свой центр тяжести, свое значение.
Этого было достаточно, чтобы мир населяли Боги, чтобы мир был одушевлен мифическими созданиями. Необходимость, привязывающая человека к каждому событию, являлась фактором усиления любой реальности и выведения ее на первый план. Поставленный на колени безоговорочной капитуляции перед преходящим, древний человек не мог найти убежища ни в "объяснении" внешних, то есть предшествующих, причин, ни в надежде на более благоприятные следствия. Он был обречен созерцанию воображаемой глубины, внутренней сущности каждого события — Бога. Если Океанос не смог почтить своим присутствием собрание небожителей из-за того, что должен был содержать мир в его целокупности, он также, как то становится понятным, не мог этого сделать из-за своего местонахождения, впервые даровавшего Богам явление. Океанос никогда не сможет явиться в том, что только через него есть "мир". Если бы он явился как нечто в этом мире, собравшиеся Боги незамедлительно были бы опустошены, поскольку наш взгляд, освобожденный из его уз, утратил бы пределы событий, скользя от одного к другому, а мы бы утратили опыт и способность переживания божественной глубины в каком бы то ни было из них. Змей, именуемый Океаносом или Кроносом, окружающий нас со всех сторон, является образом и гарантией психологического существования человека. Как неоднократно подчеркивал Юнг, мы находимся в коконе души, psyche, окружающей нас со всех сторон, и такова природа того, что заключает нас, — природа души. Эта же идея хорошо известна и античности. Когда Пифагора спросили, кем был змей Кронос, он ответил — psyche Вселенной.
