— Не нравится мне здешняя публика. Ты видел, каких два бандюги тут запросто прошли? А у дверей палаты Окрошкина, между прочим, ни охраны, ни милиции.
— Это ФСО, — сказал Лаптев. — Бывшее ГУО.
— А по-русски тебе трудно сказать? — тихо возмутилась я. — Что еще за ГУО? Группа Умственно Отсталых?
— ГУО — это сокращенно Главное управление охраны, — спокойно растолковал мне Макс. — Так раньше называлась ФСО, Федеральная служба охраны. Я просто знаю тех двух ребят, которых ты приняла за бандюг. Мы когда-то давно вместе работали, еще в ФСК, а потом их обоих забрали в ГУО — охранять разных шишек из АП… ну то есть из Администрации президента.
— Ненавижу эти сокращения, — заявила я Максу, сердитая на весь мир, — напридумывали их на наши головы, чтоб только воду замутить. Скоро вместо нормальных слов одни только дурацкие аббревиатуры останутся. ФСБ, ЦКБ, ГУО, ЗАО, ФИО, АО, а венец всему — ООО. То ли крик восторга, то ли сортир с одним лишним очком, то ли Общество Онанимных Олкоголиков…
И тут в моих мозгах что-то щелкнуло. Так у меня бывает с детства: я могу тупо глазеть на ребус или головоломку и так, и эдак, чувствуя себя темной беспросветной дурой. А потом вдруг на меня в один миг нисходит просветление — словно яркую переводную картинку кто-то освобождает от тусклой бумажной подложки.
Нечто подобное произошло и теперь. Телефонный треп, надпись на дверях больничного «люкса», пустая болтовня о сокращениях — все это сплелось вместе, перекрутилось, сжалось, потрескалось и распалось. Из шелухи выпало чистое голое семечко разгадки.
— Макс, — вкрадчиво спросила я, — а когда ты, например, видишь слово «АО», то о чем сразу думаешь?
— Это очевидно, — ответил Лаптев. — Любой нормальный человек знает, что АО — это акционерное общество.
— Точно! — воскликнула я. — Ты нормальный. И Вадик Кусин нормальный. Поэтому он тоже подумал про акционерное общество. А это Адам Окрошкин, его вензель! Это же он мне письмо прислал!
Слова «Нобелевка» и «молодость» — из двух непересекающихся множеств. Ты можешь совершить гениальное открытие хоть в двадцать лет, но о скорой награде даже не помышляй. Считается, что претендент на премию подобен марочному вину — чем больше время выдержки, тем качество и цена выше. Но это отговорка. Просто шведы — прирожденные садисты. Их академия в полном составе будет задумчиво ковырять в носу не менее полувека, втайне уповая на то, что кандидат решит свои маленькие проблемы собственными силами. Например, благополучно откинет копыта до срока. А если все-таки гений и через пятьдесят лет продолжит из принципа цепляться за жизнь, ему скрепя сердце повесят на шею золотую медальку с профилем папаши динамита. При этом все будут надеяться, что на радостях нобелиат уж точно гикнется или, как минимум, тронется умом. Обычно происходит второе.
Действительный член Российской Академии наук, член-корреспондент полутора десятков зарубежных академий, лауреат Нобелевской премии по физике восьмидесятилетний Марат Юльевич Ганский вкатился ко мне в кабинет на механизированном инвалидском электрокресле, простер вперед единственную руку и с ходу заорал:
— Ну! Что я вам говорил! Дождались? Допрыгались?
— Дождались чего? — очень осторожно переспросил я. Ход мыслей академиков предугадать трудно. Речь могла идти о чем угодно — от глобального потепления до роста цен на слабительные пилюли.
— Он еще спрашивает! Вот, быстро смотрите сюда!
С громким жужжанием кресло причалило к моему столу. Передо мной оказалась последняя страница ежедневной газеты — не из самых моих любимых, но и не оголтелая. Во всяком случае до дерзких статей про то, как в юности будущий президент Паша Волин забывал гасить свет в коммунальной уборной, здесь не опускались.
— А что такого страшного? — не уловил я. — В Москве сегодня плюс двадцать пять, ветер умеренный, преимущественно без осад…
— Левей, левей смотрите! — перебил меня Ганский. — Увидели?
Я послушно глянул левей и вновь не обнаружил ничего предосудительного. Астролог Виолетта Дубинец обещала козерогам удачный день и успех в разнообразных начинаниях. Скорпионам же и овнам, напротив, было рекомендовано поберечься — посидеть дома во избежание внезапных простуд, ушибов, вывихов и переломов конечностей.
— Пал последний бастион! — трагически объявил академик. — До сих пор у нас оставалась одна приличная газета, не позволявшая себе эту антинаучную мерзость. Теперь не осталось ни одной.
К гороскопам я был равнодушен — есть они или нет, мне глубоко фиолетово. По сравнению с иными бзиками дорогих россиян этот еще мил, отчасти он даже полезен. Таких людей нам легче окучивать. Гражданин, уверенный в том, что его судьбу определяют Сириус и Полярная звезда, не покатит бочку на партию и правительство.
Не желая, однако, заранее огорчать нобелевского лауреата, я сотворил на лице непреклонную гримасу и поддакнул гостю:
— Вся эта астрология в нашей прессе — просто плевок в душу
— Сплошное надувательство трудящихся, — добавил академик.
