Тонкая занавеска оборвалась. Всхрюкнув от ужаса, шарик-Тима выпорхнул из комнаты, и сейчас же где-то у нас над головой что есть сил взвыла тревожная сирена. Громкий механический голос гнусаво завел: «Опасность! Опасность! Над режимной территорией ЦКБ обнаружен неопознанный объект! Опасность! Над режимной территорией…» Боевая автоматика ПЗРК на крыше засекла цель — возможного летучего террориста-камикадзе. Если в корпус Тимы Погодина не встроена система «свой-чужой», то через пять секунд система ПЗРК не получит ответа на нужной частоте, а если ответа не будет вовремя, то еще через пять секунд…
От пулеметного грохота у меня заложило уши. Мимо нашего окна, кувыркаясь, пролетело вниз что-то небольшое и ярко-красное — ошметки человека-шарика. Мой любимый цвет, мой любимый размер…
Хрупкий рожок светильника обломился и остался у меня в руке. Опора пропала. Ветер, падла, тотчас же воспользовался этим и потянул за шкирку — туда, в смертельный прямоугольник окна.
Спасибо моему инстинкту самосохранения! Я сам и подумать не успел, а тело, повинуясь этому древнему чувству, само как-то поднырнуло вниз, развернулось в полете и ухватилось пальцами за мягкую от солнца, рассыпающуюся жесть оконного карниза.
— Органон, мать твою! — провопил я, заглядывая в комнату. Даже если вся любовь из пирожных ушла в невесомость, у меня еще остался один не привязанный соратник. — Органон, быстро дай руку! Да скорее, не зли меня! Руку, говорю! Получишь повышение!
Юный ублюдок не тронулся с места, словно не слышал моего вопля.
— Эй, помогите же кто-нибудь!
Мягкая жесть карниза хрустнула у меня в руке. Последнее, что я услышал, отламываясь от окна и улетая вверх навстречу пустоте и сирене, были три возгласа, прозвучавшие почти одновременно:
— Я теперь лидер «Почвы»!
— Миллиард долларе!
— Юрка, ты опять перепутал корицу и кориандр!
Я люблю камины — не за их умение обогреть наши руки и ноги: это и калориферы могут, подумаешь, не велика проблема! К тому же летом греться нет особой нужды — чаще всего и так тепло. Я люблю камины за другое. За обманчивое, но прекрасное чувство уюта и спокойствия, которые возникает у людей, сидящих вблизи открытого огня. Даже у тех людей, чьи головы все еще идут кругом от невероятных, немыслимых событий, только что ими пережитых…
— Это была левитация, да? — тихо спросила я у хозяина.
Тот пошуровал кочергой в камине, дав огню разгореться всласть и насытиться в свое удовольствие, а затем ответил:
— Можно и так сказать. У Парацельса было своеобразное чувство юмора. Многие его рецепты различаются всего одним ингредиентом, а их последствия… вы сами их видели. Правда, он всегда честно расставлял значки предупреждения. Если вы, Яна, обратили внимание, там у него внизу, прямо под рецептом, имеется пиктограмма «quatere alas», то есть «махать крыльями». Хотя и тут прячется небольшое лукавство. У этого феномена, насколько я могу судить, иная природа — речь идет не о полете Икара, а, скорее, о парении монгольфьера или аэростата. Ты можешь подняться ввысь, но дальше ты во власти воздушных потоков…
Макс смущенно кашлянул:
— Когда вы там появились, прямо из окна палаты напротив, мне ведь на секунду показалось… в общем, что и вы к нам прилетели.
Я тоже помнила это волнующее мгновение: адская сирена на крыше воет-надрывается, Светка визжит как ненормальная, Дахно ругается, американца громко тошнит цифрами с большими нулями, Органон вверх-вниз машет пистолетом — того и гляди кого-нибудь пристрелит… И тут из ниоткуда возникает старичок-невеличок в смешной треугольной шапке, хлопает в сухие ладошки и объявляет: «Ша! Обеденный перерыв!». Следом за ним вваливаются две дылды, обвешанные тросами, и втаскивают мешок с бутербродами, пахнущими обалденно. И весь ужас куда-то мигом пропадает…
— Нет-нет, дорогой Максим! — засмеялся Тринитатский. — Я ведь не Карлсон, не муха, не цеппелин. Ни летать, ни лазать по отвесным стенам в жизни не умел. Спасибо нашим альпинистам, Толе Шалину и Коле Болтаеву они меня на себе подняли — благо вешу я совсем мало… Вам, Яночка, тоже большое спасибо: вы нам очень вовремя подсказали, где вас искать.
— Я? — удивилась я. — Когда это я успела?
— Ну как же? А записка, которую вы оставили вместе с книгой? Вы же там ясно написали, что убегаете по важному и срочному делу. Я, как прочел, сразу все понял. Что для Яны Штейн может быть важней и срочней, чем навестить заболевшего Адама?
Я покраснела и потупилась: мое «важное дело», о котором я накорябала в записке, было всего только нашей погоней за Погодиным. Всеволод Ларионович, вы думаете обо мне лучше, чем я того заслуживаю. Но я исправлюсь, обещаю!
Макс опять кашлянул — уже в который раз за вечер. Кажется, у него на языке вертелся очередной вопрос. Даже теперь, когда хозяин дома поведал нам о многом без утайки, капитан ФСБ еще не исчерпал своего любопытства. Да и я, признаться, тоже.
— Всеволод Ларионович, — сказал Лаптев, — выходит, этому Кунце… то есть настоящему Кунце, было известно все?
