— Вот дегенерат, — кисло сказал Павлин. — Из-за таких народ в Петербурге совсем без крыши. Мне на сцену дохлую кошку метнули.
— В моче? Мачете? — Гуру перестал плести очередную косичку. На его лбу собрались вопросительные складки. — Непонятно. Зачем?
— Так просто, поговорка же. Че, не врубаешься? — Штепсель сунул себе в ухо указательный палец и дважды с хрустом его провернул.
Гуру бросил на него строгий взор. Потом свел ладони вместе, словно играя в «ладушки», и принялся их рассматривать то справа, то слева. Как бы проверял, не исходит ли от них сияние.
— Все на свете не просто так, — монотонно забубнил он. — Все связано. Есть причины. Есть следствия. Есть карма. Отринувший пожалеет. Вкусивший будет править миром. Все совокупно. Белая птица теряет перья. Черный зверь рвется на волю…
— Ништяк! — восхитился Штепсель и засунул полмизинца глубоко себе в ноздрю. — Зверь — это че, пони из зоопарка сбежал?
— Я давно знаю, кто тут из зоопарка сбежал, — желчно заметил Павлин. — Я не спец в кармах, но у нас всегда кое-что связано с кое-чем. Эти ваши камлания — с моей мигренью, стопроцентно. А у меня вечером два концерта, эфир и запись на радио.
Все и впрямь взаимосвязано, с грустью подумал я. Одно цепляется за другое. Как я при входе не смог ужать пароль, так и дальше вся бодяга идет без сокращений: Штепсель юморит, Павлин ноет, Гуру талдычит мантры и норовит слинять в астрал. Эти любимцы муз похуже Тимы. Разве что беговых тараканов не давят. А я-то надеялся управиться с ними минут за двадцать. Как же!
— К черту карму. — Я устало глянул на часы. — К черту фауну. Оставьте в покое зоопарк и попытайтесь, на хрен, меня понять…
Из дверей секс-шопа я вышел только через пятьдесят минут — с шумом в ушах, с зелеными кругами в глазах. Своего я, конечно, добился: выколотил из троицы обещание оказать реальное содействие. Но и они своими выкрутасами помотали Ване нервы.
Кое-как я доковылял до «мерина», плюхнулся на сиденье машины и запихнул в мини-сейф между передним и задним сиденьями пластиковый пакет с тридцатью тысячами гринов — ровно по десятке с носа. Это не плата, а символическая дань, знак их вассальной верности. Бабки, которые еще вчера Кремль вкладывал в творцов прекрасного, сегодня стали приносить нам прямые дивиденды. Старинная задачка «С кем вы, мастера культуры?» ныне решается просто. Кто не с нами, те не мастера, а лохи. И относиться к ним будут, как к лохам. Пускай мы не можем выгнать с Кавказа семейку Убатиевых, зато выгнать из телеящика всякого, кто не люб, нам как два пальца обчихать…
Я сидел и наслаждался стрекотом цикад, пока не понял, что цикад никаких в машине быть не может и это в кармане надрывается одна из двух моих мобил.
Софья Андреевна доложила, что Виктор Львович Серебяный звонил мне еще дважды, с разрывом в два часа, причем второй раз сказал, что почти уже умирает, и голос у него при этом был та-ко-о-ой…
Достал ты меня, старик, подумал я. Ну хорошо, твоя взяла. Все равно после этих клоунов ничего серьезного в голову не лезет.
— На Котельническую, к высотке, — приказал я шоферу. — И выберете маршрут подлиннее. Надо хоть немного проветрить мозги.
Мы сидели в «Блиндаже» и наворачивали по третьей порции сладких блинчиков с клубникой. Порции были не только большими, но и бесплатными: внезапная халява от блинщика Бессараба перепала Максу-Иозефу за то, что он геройски спас меня из-под трамвая, а мне — за то, что я геройски уцелела. Счет килокалорий в моем желудке наверняка перевалил за тысячу. На счастье, папа-Штейн с мамой-Штейн не страдают склонностью к полноте, так что Яночка унаследовала от родителей очень правильные гены.
— Парацельс? — Я с удовольствием прикончила очередной блин. — Хм, Парацельс… Что-то я не слышала о таком кулинаре.
Сидящий напротив гражданин Великого герцогства Кессельштейн помотал белобрысой арийской головой:
— Филипп Аурелий Теофраст Бомбаст фон Гогенгейм, он же Парацельс, никогда не был кулинар.
Длиннющую цепочку слов Макс-Йозеф отчеканил без запинки и преисполнясь благоговения. Оно и понятно. Если поставить это многоступенчатое германское имя рядом с его собственным, всего-то двойным, сравнение выйдет не в пользу герра Кунце.
— Тогда кем же он был? — выразила я вежливое удивление. На обочине моей тарелки лежали еще две клубничины — крупная и немного помельче. Я колебалась, с какой начать.
— Парацельс был знаменитый врач, алхимик, путешественник и оккультист, — принялся добросовестно перечислять Макс-Йозеф. — А еще оригинальный натурфилософ.
