— Боитесь! — самодовольно повторила Старосельская. — И это правильно. В советской карательной психиатрии были не только свинцовые мерзости, была от нее и кое-какая польза. Все, кого гэбня гноила в дурке, кому припаивала «вялотекущую шизофрению», получали пожизненную справку. С нею нас в отряд космонавтов не возьмут, зато порог ответственности на нуле. Мы психи, мы ни за что не отвечаем. Я могу сейчас взять со стола вот эту мраморную пепельницу, открыть окно и выкинуть ее. Или жахнуть ее прямо в стекло… и мне ничего не будет.
— Жахните, сделайте себе приятное. И вам ничего не будет, и стеклу тоже. — Я подвинул пепельницу в ее сторону. — Это не мрамор, это розовый туф. Окна у нас в здании не открываются, стекла бронебойные. С трех метров из пушки не пробьешь.
Старосельская втянула носом воздух кабинета и догадалась:
— Воздух свежий — из кондиционера?
— Разумеется, из него, — кивнул я, — просто его не видно. А вы что хотите? У нас закрытый режимный объект, здесь только кондишены. Иной раз, не поверите, самому хочется открыть окно, перегнуться через подоконник и — р-р-раз! — плюнуть от души в народ… Но нет. Конструкцией даже форточки не предусмотрено.
— Совести у вас не предусмотрено, вот что, — вынесла гостья суровый вердикт. — И как только ваш язык повернулся говорить такое? Вы еще молодой, а уже закоренелый негодяй.
В оскорбленном ее тоне я, однако, расслышал легчайшие, почти невесомые мечтательные обертоны. Идея плюнуть в свой народ, думаю, не раз посещала даже стойкие демократические мозги.
— Но, может, я еще успею исправиться и искупить вину? — предположил я. — Где-нибудь на ударных стройках капитализма?
— Э-э-э… возможно, — одарила меня шансом бабушка русской демократии. — Но учтите, со сроком я промахнулась. Пять лет для такого, как вы, мало. Вам для исправления дадут все десять… — Тут Валерия Брониславовна вспомнила о гуманизме и прицепила к громыхающему бронепоезду маленький передвижной ларек. — Зато, когда сядете, я вам, так и быть, отправлю продуктовую передачку. Колбасы какой-нибудь. Или вкусных пирожных, наподобие этих. — Она мотнула головой в сторону своего бумажного пакета.
Я не скрыл улыбки: вот, значит, какая «змея» пригрелась в пакете! Мадам Старосельская, представьте, думает о политике не двадцать четыре часа в сутки. Она, оказывается, тоже человек. И, как большинство нормальных землян, любит сладенькое.
— И не мечтайте! — тут же заявила бабушка русской демократии, поспешно придвинув ногой пакет поближе к креслу. Улыбку мою она истолковала неправильным образом. Вообразила, будто я покушаюсь на ее десерт уже сейчас. — Ишь какой хитрый! Эти десять штук я взяла для себя, руки прочь! Пока вас еще не посадили, вы их сами в состоянии купить, хоть целый грузовик. На Шаболовке, чтоб вы знали, есть частная кондитерская. Хозяева — очень достойные люди. Муж и жена, потерявшие почти все зрение под гнетом коммуняк. Пирожные у них выходят чуть-чуть подороже, чем в Елисеевском, но я стараюсь покупать только там, у Черкашиных.
— Понимаю-понимаю, — сказал я. — Из принципа.
— Да вы-то, кремлевский мальчик, вы-то чего понимаете в принципах? — высокомерно одернула меня Старосельская. — Вам сколько лет? Небось и тридцати нет?
Чем неудобны быстрые карьеры, вроде моей, так это люфтом между внешним видом и должностью. Ты уже давно полновесный советник главы государства, а выглядишь еще сопливым референтиком.
— Мне тридцать два, — уточнил я.
— Ну, это несущественно, — махнула пухлой рукой Валерия Брониславовна. — Год-два роли не играют, если это, конечно, не тюремный срок. Когда нас гноили в лагерях и психушках, вы, Щебнев, в пятом классе изучали «Малую землю» Брежнева. Мы жизнью и свободой платили за буржуазные ценности, а потом такие, как вы, влезли на готовое и норовят теперь все захапать. Принципы, понимаешь, как бы не так… При чем тут принципы? Это обычные законы правильного капитализма, по фон Хайеку не по Марксу. У тех кондитеров с Шаболовки товар просто лучше — и весь секрет.
— А чем же он лучше? — спросил я.
— Практически всем, — откликнулась поклонница буржуазных ценностей. — Ассортимент шире, качество выше. Вот я и реализую священное право выбора, пока ваша кодла еще не полностью его отняла у россиян. К тому же толстые женщины за пятьдесят имеют преимущество перед худыми и молоденькими: не надо трястись над лишними калориями. И никто, — моя гостья грозно возвысила голос, — никто, даже ваш президент-узурпатор, не запретит мне есть то, что я захочу, в тех количествах, в каких я захочу, и в то время суток, когда я захочу.
— Боже упаси препятствовать вам в еде! — Внутренне я содрогнулся. Ни декабристов, ни Герцена, ни лиха у нас в стране лучше не будить. С нашим пещерным уровнем пожарной безопасности даже синичка способна море зажечь. Мы еле-еле убереглись от «цветочных» революций, нам только «революции пирожных» не хватает до полного счастья. — Пожалуйста, кушайте на здоровье. Можете хоть сейчас приступать, я и звука против не издам…
