— Какая тут Москва! — кричал администратор. — Вы уже пропустили час!
— Втолкуйте ему кто-нибудь… У нас же время на час вперед. И ваши часы спешат минут на семь. Сейчас по московскому времени девятнадцать часов двадцать шесть минут. У меня все в порядке. Давайте звонок. Начинаем.
Было очень тихо в летнем театре, когда из-за тюлевого экранчика аппарата, стоявшего на сцене, раздалось:
— Говорит Москва. Начинаем концерт по заявкам радиослушателей. Ученики четвертой школы города Заволжанска просили нас дать им послушать старинную волжскую песню «Утес Стеньки Разина» в исполнении их земляка, народного певца Леонтия Кузьмича Архипкина…
Легкий щелчок, шорох — и могучий, благородных тонов, непостижимо низкий и раскатистый бас запел:
Граммофон сидел в первом ряду. Он медленно приходил в себя. Он одернул тужурку, полез было за кисетом, но спохватился. Он растерянно оглядел всех, напружился и вдруг расправил грудь, поднес сжатые кулаки к горлу, но наклонился и бережно опустил руки на колени. А вокруг уважительно притихшие люди слушали его, Архипкина, бывший голос, дивясь красоте звука и широкой удали и силе его.
Над крутым обрывом, над волжскими откосами, над неоглядным безмолвием реки к темнеющим горам, к далеким заливным лугам уходила величавая и бескрайная песня:
Граммофон вдруг подался вперед и, громоздкий, кряжистый, стал приподниматься, медленно оборачиваясь лицом к народу. На него замахали руками:
— Тсс!
— Это я, слышь, сам пою… — прохрипел он.
Но сосед его, сутулый лодочник с круглой мускулистой спиной, крепко взял его за руку и посадил:
— Сам поешь — сам и слушай и другим не мешай… Леонтий ты Кузьмич! — добавил он вдруг мягко.
И Граммофон сел. Кто знает, что он думал в ту минуту? Думал, должно быть, что вот вернули ребята хоть и не ему самому, но для других его голос и славу. Возможно, что завидовал этим затихшим, но горластым, у которых вся песня впереди. Может, жалел, что не во-время он на свет родился и не допел до дней, когда хорошая песня стала народным добром. А может, совсем не то думал Леонтий Граммофон. Или не так. Поди угадай, что чувствует человек, когда ему так хорошо и так жалко себя!
А Москва все еще передавала его песню. Подваливал к Заволжанску почтово-пассажирский теплоход «Наманган», и на нем гремел Леонтий Архипкин. Шел с верховья скорый пароход «Спартак», и там пассажиры слушали Архипкина. На пристанях пел он, и старый грузчик, остановившись с кладью под рупором на мостках, говорил:
— Ничего. Это поет. Правильно. По-нашему. Ровно наш Архипкин бывало. Вот был голосище! Громовой! Поперек Волги слыхать было.
И на площади Красных Водников, и на Рыбном взвозе, и на Оскорьях, и на Расходиловке, и в Гнилом Затоне, и у лесопилок, и на острове Семи Рыбаков — всюду пел Леонтий Архипкин по заявке учеников 4-й школы:
И едва замолк этот голос, как оттуда, из вечерних волжских далей, из-за песков, с теплым речным ветром снова возвратился он, густой, протяжный и чистый. Это последние заветные слова песни, спетой сорок лет назад, теперь, ничего не утаивая, повторило задумчивое волжское эхо.
