Частокол примыкал к главным воротам… Они раскрыты широко — за ними виден чуть не весь посад. В посаде, как опята, стайками, прилепились друг к другу лачуги, домишки, лабазы, сараи, бани с предбанниками, клети с подклетями, дворы тяглых людишек. Тут либо Стрелецкая слобода, либо Ямская, либо Кузнечная. Здесь же земская изба — средоточие мирского управления уезда, где сидят земские старосты, тут же гостинный двор, конская изба, таможня с рынком.
«Боже мой, — подумал воевода, — какое везде запустение. Тут в мирную пору страшно жить, а если бунтовщики появятся?»
Подскочившему раньше всех Тишке приказал:
— Собери в приказной избе всех дьяков, подьячих, сотников стрелецких, попов и старост.
— Отдохнуть бы сперва, Иван Михайлыч. Дорожную пыль смыть надо, то да сё. У воеводы во дворе стол приготовлен…
— Какая пыль?! Нетто не видел — водой я шел. И не до столов ныне. Иди.
— Велено сперва на воеводский двор. Строго велено.
— Скажи воеводе — обычай справим потом.
Воеводы встретились в приказной избе. Обнялись, поцеловались трижды — молча. Дьяки, стрельцы, земские старосты, священники, купцы входили в избу тихо, рассаживались на скамейки.
Васька Богданов раскрыл походный сундучок, вынул свернутую в трубку грамоту, подал Побединскому. Тот развернул свиток, долго глядел на титлы, щуря глаза. Потом разжал пальцы, грамота свернулась.
— Допрежь всего, славные кузьмодемьянцы, хочу сказать — здравствуйте. Пришел я ныне к вам водой из Нижнего Новгорода по велению казанского приказа. В приезде моем наиважнейшее дело — сия грамота. Она суть — указ великого государя Алексея Михайловича. Все иное из этого указа исходить будет. Посему внимайте с богом. — Воевода перекрестился и, не глядя на Богданова, протянул ему свиток. — Василий, чти.
Пока подьячий вздевал на нос очки, Тишка любовался новым воеводой. «Лет ему, — думал Тишка, — не менее пятидесяти, а молодцеват. Строен, в плечах широк, волосом черен, чуточку скуласт. Бородка аккуратная, холеная, глаза острые, лоб широк. Этот спокойно жить не даст — спуску тоже не жди».
Богданов откашлялся, начал читать, медленно и торжественно:
— Мы, великий государь, царь русский Алексей Михайлович, велим всем городам, воеводам, боярам, дьякам и подьячим силу городов множить, крепости и земли беречь от воровства накрепко. Многи воеводы наши государевым делом промышляют плохо, — подьячий передохнул и, посмотрев на воеводу Хрипунова, кашлянул. Ибо Хрипунов, убаюканный чтением, сразу задремал, сладко зачмокал губами. На кашель встрепенулся, утер мокрую бородку ладонью. Богданов начал читать далее: — Воеводы повинны наистрожайше смотреть, чтобы все государство было цело, чтобы везде были сторожа: беречь накрепко, чтобы в городе и уезде не было разбоя, воровства, убивства, бою, грабежу, корчемства и распутства. По всем дорогам слать разъезды, беглых людишек, гулящих и ворующих имать, сажать в остроги, карать жестоко. А дворцовым приказам воевод слабых, нерадивых менять сразу же и отсылать в Москву для ответа. Великий князь, царь и великий государь указал.
Воевода принял грамоту, оглядел притихших кузьмодемьянцев и начал говорить:
— Смотрел я ныне ваш город, побывал в посаде и был удивлен зело. Вы не токмо не помышляете делом государевым, вы животы свои сохранять не тщитесь. И не приведи бог, появятся тут воры христопродавца Стеньки, они прирежут вас, яко баранов. Поелику стены вашей крепости гнилы, башни ветхи, ворота не токмо без сторожей, но и не закрыты денно и нощно. Мне велено дворцовым приказом воеводу вашего сменить, чего я не сделаю до тех пор, пока город свой не укрепите, казну, которая у вас, я чаю, в расстройстве, не восполните. Вот мой сказ!
Долгое молчание воцарилось в избе. Все ждали, что ответит старый воевода. Хрипунов, прикрыв глаза, сидел спокойно.
— Ну что ты, Никита Петрович? Сидишь и чмокаешь губами, словно дитё у титьки. Говори.
— А што мне говорить? У тебя свой указ, у меня— свой. И в нем сказано — приедет новый воевода, сдать ему все крепостное строение, домы, запасы, деньги немедля. Вот ты указ сей и исполняй. А я поеду в Москву с ответом. И отвечу, если в дороге не умру. Посему пойдем ко мне отужинать, а то у меня во рту маковой, росинки с утра не было. А завтра я сдам тебе все по описям, приходным и расходным книгам, оставлю тебя с богом — и володей.
Сказав это, Хрипунов вышел из избы.
