Очнулся Мирон от дождя. Дунул ветер, бросил на лицо стайку холодных капель. Открылись глаза. Над Мироном низкое облачное небо, порывистый ветер. Нестерпимо болит тело. Его куда-то несут. Носилки сооружены из двух шестов и рогожи. На ногах чувствовалась тяжесть, кандалы. Вспомнил — его били батогами, били до полусмерти. Теперь несут в заточенье.
Высокий жилистый мужик, шедший впереди, спросил:
— Куда его? В стару крепь али в нову?
— Старая набита до отказа. Понесем в яму.
Показался частокол из заостренных бревен, ворота.
Два стрельца открыли дубовую калитку. Равнодушно глянули на распухшее лицо узника. Около глиняного холма еще два стрельца и щель. В нее по земляным ступенькам мужики спустили Мирона, стрельцы, натужась, потянули веревку, решетка со скрипом поднялась. В лицо ударило вонью. Мужики, шагая через распростертые на подстилке тела, пронесли Мирона в конец ямы, повернули носилки, вытряхнули тело.
От удара и боли Мирон снова потерял сознание.
Очнулся ночью. Во рту жесткая сухота рвала кожу языка, глотку, десна. Кружилась голова. Хотел крикнуть: «Пить», но изо рта вырвался хрип, в горле заболело, начался удушающий кашель. Кто-то из темноты сунул в руки ковш. Вода была вонючей, теплой, но кашель унялся, во рту полегчало. Миром с трудом поднялся, сел. Протянул ковшик. Его кто-то принял, опустил в ушат. Потом сел рядом, тихо спросил:
— Били?
— Сто батогов, — ответил Мирон сипло. — Думал, не оживу.
— В бегах пойман?
— Нет. За грамоту из Москвы. — При этих словах Мирон испуганно сунул руку под рубаху — грамота была там.
— О чем грамота?
— Память отбили. Не помню.
— Ну-ну. Скрытничай, давай, калена вошь.
— Верно говорю. Голова кружится, прости.
Человек ничего не сказал, укрыл Мирона своим кафтаном, прилег рядом.
Утром человек сунул ему в руку ломоть хлеба:
— Может, помочь чем?
— Гришку Мумарина крикни. Брат мой, тоже батогами бит.
Человек поднялся, крикнул:
— Гришка Мумарин тут?
— Нету, — ответили из угла. — Неделю тому умре. Печенки ему отбили.
— Ну, воевода, — Мирон скрипнул зубами. — Дай бог вырваться!
Человек упал рядом, горячо шепнул на ухо:
— Молодец, калена вошь. Я тоже так думаю.
— И тебя воевода под батоги? — спросил Мирон.
— Меня под батоги класть не будут. Меня сразу на плаху.
— За што так?
— У меня тоже память худая. Забыл, калена вошь.
— Ты не обижайся. Вчера я тебя и в лицо не видел.
— Я не в обиде. Народишко тут всякий, и впрямь остерегаться надо. Одначе без веры друг другу, без братства отсюда не вырваться.
— А ты бежать хочешь?
— Шибко надо. Но одному-то как?
— Меня с собой бери. Признаюсь тебе — я воеводе кровь пустил мало-мало, рыло разбил. Меня он просто так не выпустит. Бери!
— Как зовут тебя?
— Миронко. Сотник я из черемисской деревни Мумары.
— Вот как! Это хорошо. Тут черемис много. Тебя, я мыслю, они слушать будут. А меня зовут Илейка. Я тоже откроюсь тебе: шел от Степана Разина. Письмо его черным людям по земле носил. Зовет он, Стенька, всех черных людей на бояр, на воевод, чтобы их с нашей земли вывести.
— Ты верно сказал — за это плаха. Ну, а как вырваться отсюда, думал?
— Все дни и ночи голову ломаю. Хоть бы ножик какой непутящий был. Пальцем много не наскребешь.
— Ко мне брат приехать должен. Младший. Он хитрый. Может, пошлет чего-нибудь, как узнает, что сюда я попал.
— Помолчи пока. А то ярыжки к нам прислушиваться стали.
После полудня вдруг заскрипел наружный блок, над входом медленно поднялась дверная решетка. Послышалась брань, и в щель по ступеням, гремя цепями, свалился новый узник. Он быстро вскочил на ноги, крикнул вверх, стрельцам:
— Ну, псы междудворные! Я еще с вами встречусь. Будете, водохлебы, помнить Ивашку Шуста!
Перешагивая через тела, двинулся в дальний край ямы. Около Мирона споткнулся за выставленную Илейкой ногу, бранясь, упал:
— Не баловай, стерво! А то ноги вырву — палки воткну.
Илейка ухватил его за руку, притянул к себе, сказал тихо:
— Не бранись, казачишко. Надо погуторить.
— Ты, я чую, с Дона? — Шуст прилег рядом. — По выговору узнал.
— А ты, верно, с Хопра?
— Угадал. Давно ли тут?
— Поклон тебе от Стеньки.
— Любо. Давай погуторим.
— До ночи затаись. А то кабы не усекли ярыги. Ночью они дремлют.
Вечером Илейка уселся рядом с ярыгами, начал сказку сказывать. Ярыги и рады. В духоте да в темноте сидеть им томно.
Узники, брякая железами, сгрудились около сказочника. Илейка, придвинув ближе коптилку, начал:
— На море-океяне, на острове Буяне есть бык печеный, в одном боку нож точеный, в другом — чеснок толченый. Знай режь да вволю ешь. Не хошь про такую? Слюни донимают? Тогда другую расскажу. Ехал плотник с тяжелым возом, а навстречу ему приказчик — на барской тройке. «Эй, холоп, калена вошь, вороти с дороги!» — «Нет, приказчик, ты вороти. Я с возом, а ты порожний».
