Заткнув за пояс полы длинной рубахи, засучив штаны выше колен, дьяк побежал по подкопу согнувшись. Было темно, душно, сыро. Пахло плесенью, гнилью. Плахи над головой потрескивали, и Тишка испуганно подумал рухнут перекрытия и похоронят его гут навечно. Чем дальше дьяк бежал, тем спертее был воздух, а на дне подкопа — больше было и грязи Казалось, прошла целая вечность, пока не потянуло издалека свежим духом, а впереди не забрезжил свет. Вот оно, отверстие, прямо над головой, по краям свисала мокрая трава, шуршали, падая вниз, капельки воды. Тишка просунул в дыру руки, оперся на локтях и рванулся вверх. Ударил в глаза свет костра, истошные крики резанули слух, несколько пар рук протянулись к нему, вырвали из ямы, приволокли к огню. И понял Тишка — до реки далеко, а дыру эту промыла осенняя дождевая вода. Перед ним возникло лицо Ивашки Шуста, потом дружный хохот грянул вокруг костра.
— Ты что же это вытворяешь, водохлеб? Я к тебе в гости, а ты в нору. Нехорошо, Тихон, ай нехорошо. Мы думали, у тебя брага-пиво на столе, а ты в одних исподниках под землю. Грязный, мокрый. Ну, сынки, подсушим трошки дьяка?!
Те же сильные руки схватили Тишку за руки и за ноги, подняли над полыхающим костром, растянули. Огонь лизнул голое брюхо дьяка, Тишка взвыл от боли.
— Перевернули, сынки! — скомандовал Ивашка. — Спинку надо погреть. Иззябся дьяче.
Меж рубашкой и телом мгновенно возникла горячая прослойка пара, ошпарила спину — дьяк завизжал, как поросенок.
— Мечи его в огонь, что с ним чачкаться! — крикнул кто-то, но Шуст рявкнул: «Рано!», — велел поставить дьяка на ноги.
— Служить нам будешь?
— Живот положу, коли пощадите, — стуча зубами ответил дьяк. — От ярости вашей бежахом и…
— Ладно-ладно. Волоките его в приказную избу.
Приказная изба натоплена жарко, печку не успели скутать, на поду еще тлели, стреляя голубыми огоньками, уголья. Ивашка велел подбросить на угли дров, оседлал скамейку, приказал:
— Найди, друг мой Тихон, бумаги, где ты записывал тюремщиков, беглых грацких и посацких людев. Быстро!
Тишка рванулся к сундучку, открыл его и дрожащими руками начал перебирать бумаги.
— Посвети ему, Гаврюха! — Расторопный мужик вырвал из горнушки пук лучины, запалил одну, поднес к сундуку.
— Все тут? — спросил Шуст, когда дьяк подал ему пачку листов. — Смотри, если утаишь — поджарю.
— Более нету.
— Добро! — Шуст встал, метнул бумаги в печку. Из чела полыхнуло светом, дымом, списки сгорели мгновенно. — Теперь ищи крепостные бумаги, долговые расписки, земельные, тягловые приказы.
— Может, весь сундук в огонь — и вся недолга! — предложил кто-то.
— Это не годится. У дьяка, поди, анбарная книга есть. Что где лежит, как хранитца. Есть, дьяче?
— Есть. Вот она, книга.
Бросив в печь вторую, более объемную пачку, Шуст взял амбарную книгу, углубился в нее, начал читать:
— Пятьдесят пудов солонины. Где это?
— В погребе, на Песках, — готовно ответил Тишка.
— Шестьсот пудов зерна ржанова, сто яровова…
— Это в житнице. Анбары у откоса. Муки тридцать мешков там же.
— Сльмпь-ко, Иван, — шепнул Шусту Гаврюха. — Видел я в городе Косого Холку. Кабы он эту солонину…
— Беги. Найди атамана, скажи.
На востоке, за Волгой, над лесами поднялась, заалела узкая полоска зари. Илейка на коне метался по городу, наводил порядок. Поставил на новое место пушки, разделил по-разумному все оружие, какое было, расставил сотни по нужным местам. Гаврюха нашел его около двора, передал слова Шуста. Илейка рванул повод, поскакал к откосу. Себе вослед крикнул:
— Миронка с сотней за мной пошли!
У житного амбара все двери настежь, кругом десятка полтора подвод. Мужики словно муравьи таскают на хребтах мешки, грузят на телеги. Илейка поднял коня на дыбы, крикнул:
— Стой! Кто позволил?
— Я велел! — Перед ним возник Холка, сверкнул глазом, вырвал из ножен саблю. — Город наш, хлеб наш же!
— Ты, кривая собака, где был, когда город брали?! Под мостом сидел! А у меня сорок убитых, столько же раненых. А грабить первый! Уходи!
— Не мешай, Илья, изувечу! — Холка взмахнул саблей, бросился к коню. Атаман вырвал из-за пояса пистоль, выстрелил. Холка охнул, уронил саблю и, словно спотыкнувшись за корягу, упал под ноги лошади. Люди его, побросав мешки, схватились за оружие, двинулись к Илейке. Но сзади раздался топот, и над откосом на фоне предрассветного неба возникли темные силуэты скачущих всадников. Это шла Миронкова сотня…
Утром созвали круг. Илья объявил Кузьмодемьянск вольным городом, повстанцев — свободными казаками. Воеводой в городе поставили Ивашку Шуста, есаулом Сороку. Управлять всеми делами будет казачий круг. Иного способа правления Илейка не знал.
