Заколоченный домишко Шишигина стоял в маленькой деревушке, которая почти срослась с райцентром и начала называться «Водополье-два». Родным углом Шишигину стала сторожка; дом он навещал редко, разве что по веснам оттапливал, изгоняя нежилой дух и сырость теплом русской печки, огромной, занимающей половину избы, да по летним дням мыл окна, красил наличники, латал прохудившуюся крышу, все ожидая, что кто-нибудь из троих сыновей, разлетевшихся по городам, приедет погостить. Но сыновья Тимофей, Артем и Николай присылали под праздники открытки и не приезжали. Шишигин и не обижался. А зашедшему посумерничать соседу, Анисиму Марковских, виновато говорил: «Дела у них важные, Анисим. Не бросишь. Не пожар, не побежишь». Анисим Васильевич Марковских, работавший в райцентре начальником пожарной команды и при каждом удобном случае называвший себя «номенклатурной единицей», вскипал: «Не на пожар, верно… Но ты их взростил? Взростил! Должон щас иметь отдачу? Должон!» Шишигин отвечал мягко и незлобиво: «Зачем мне «отдача», Анисим? На хлеб ишо зароблю, а квас из свекольных паренок забесплатно наведу. Пущай оперяются — им жить дале». — «Не про ту, Кузьма, я «отдачу» говорю, что в рублях измеряется, а совсем про другу», — пояснил смысл своих слов Марковских. «А про какую?» — «Про душевну». — «A-а, дела ведь важные, Анисим, не пожар».
Будто накликал Шишигин на себя беду.
В майскую сушь, в самую первую грозу, ударила в телевизионную антенну молния. Не была заземлена антенна. И гроза-то была так себе, почти без дождя, с краснобрюхой худосочной тучей, а вот резанул один раскат, и этим, одинешеньким, как раз угораздило в шишигинский дом, над которым и телеантенна-то поднималась не выше печной трубы.
Огнем зашлась крыша.
Сгорела только крыша. Пожарные, подоспевшие на огромной пузатой машине, разломали потолок, разбили окна и залили водой весь дом.
— Однако нечего бога гневить, еще хорошо обошлось, — сказал Анисим Марковских, грузный и неповоротливый дома и какой-то быстрый, даже юркий, на пожаре. Потный, с безбровым лицом, задубевшая от солнца и ветров кожа на котором казалась покрытой толстым слоем охры, он сидел на перевернутом, с разбитой трубкой, телевизоре и курил.
— Чего хорошего-то? Немало и хорошего — дом спластал! — сокрушался Шишигин, собирая в кучу уцелевшую утварь.
— Не дом, а крыша. И говорю — хорошо, значит, на самом деле — хорошо, сосед! Анисим Марковских на своем веку много пожаров перевидал. Быват, в однем исподнем семья выскочит — и ку-ку!
Он поднялся с телевизора, направился к своему «Запорожцу», выкрашенному, как и пожарная машина, в ядовито-красный цвет, с сигналом «сирена», установленным самовольно где-то под колченогими колесами. «Сигнал типа «сирена» мне положен не токо как номенклатурной единице, но и по служебной линии», — объяснял Анисим Марковских свое самовольство районному автоинспектору.
— Бумага на огонь составлена, поеду писать отчет.
И сел в «Запорожец», который под его грузным телом заметно выправил свои колченогие колеса. Зачем-то включив «сирену», степенно выехал из заулка на деревенскую улицу и, встав впереди пожарной машины, неторопливо повел малолитражку в рабочей поселок, или «центр», как здесь называли его для краткости.
— Брякнет тоже — хорошо… Ну, зеленая корова! — ворчал вслед пожарным Шишигин, поднимая сваленный машиной огородный тын.
Постояв на некрепких подпорах несколько минут» тын рухнул, разбив на огуречном парнике чудом уцелевшую в этом разгроме застекленную раму. В большой медный таз собрал разбросанную по двору посуду, накрыл плащ-палаткой телевизор и, осмотрев ощерившийся черными стропилами дом, покачал головой: «Ах ты беда-морока, зеленая корова. Так нескладно вышло. Не путем…»
Тын Шишигин укрепил на следующий день. Телевизор свозил в «центр», к телевизионному мастеру. Выправить рамы, окладники, ставни помог Анисим Марковских. Взял он недорого, выпил с погорельцем бутылку водки да попросил докупить чекушку на утренний опохмел. Четыре кубометра лесу выделил комхоз, где раньше и числился в сторожах Шишигин. Четвертная, которая лежала в комоде, ушла на трелевку и вывозку лесин из деляны. На полученную последнюю зарплату решил распилить лес и начать крыть, но младший сын, Николай, попросил десятку: не хватало на мопед, который он покупал, чтобы совершить путешествие по родному краю. Выслал почти всю зарплату, оставив себе только на хлеб и курево. Картошка в яме еще сохранилась, хотя заметно проросла и осахарела. Николай после армейской службы первый год имел самостоятельный заработок. «Само собой понятно, — рассуждал Шишигин, — после армейского обеспечения приходится все покупать, и денежку к денежке магнитом тянет… Кустюм надо? Надо! Шляпу надо? Надо. Ботинки к кустюму и шляпе… Обязательно! И мороженки он, Николка-то, любит, сластена! Ни одну тележку с мороженками в городе не пропустит! Небось весь аванец на мороженках проедает… А тут еще и отпуск. И путешествие по родному краю. Пускай купит себе мопед, все же не ногами крутить».
