Солнце уходило за горизонт, окрашивая небо и осколки домов в красное, словно мир еще не насытился этим цветом. Едкий дым причудливым серпантином стелился по дороге, заполняя пустоту улиц мертвого города, который уже привык к звукам выстрелов и визгу гранатных осколков, но всё равно каждый раз будто сжимался, словно они высекали на его стенах летопись нового мира…
Смерть примиряет. Всех, и правых, и виноватых. Тех, кто любил, и тех, кто ненавидел. Кто в последней попытке выжить вжимался в землю, повторяя слова всплывшей в памяти молитвы, и тех, кто рванул навстречу пулям, презирая саму сущность небытия. Так они и легли, устилая своими телами дорогу, ведущую на восход. А над ними, умершими и умирающими, простиралось голубое безоблачное небо, словно и не было ничего. Не было жизни, не было смерти. Ничего, кроме узкой полоски дороги, где насмерть, с бессмысленной жестокостью, схлестнулась горсточка людей, забывших, что такое мир.
Тела на расчерченном пулями асфальте – словно эскизы неизвестного автора, который создавал батальное полотно. На небольшом перекрёстке, уткнувшись капотом в дерево, догорала машина – в пулевых пробоинах, расстрелянная почти в упор, с распахнутыми настежь дверьми и разбитыми стёклами. Рядом с ней, раскинув руки, словно пытаясь обнять весь мир, лежал мужчина. В его открытых глазах, как в зеркале, отражалась синева неба – недостижимая обитель покоя, мира и тишины. Неподалеку, прижимаясь щекой к плиткам тротуара, умирал ещё один – безусый паренёк лет восемнадцати-двадцати. Он еще сражался за остатки своей жизни, которая c кровью вытекала из ран, заполняя тело смирением перед неизбежной вечностью. Юноша скрёб окровавленными пальцами по камням, потом вдруг резко вывернулся на спину и уже невидящими глазами посмотрел вокруг, словно хотел забрать с собой последнюю картину Жизни. Уже теряя сознание, он вдруг улыбнулся, словно сумел заглянуть по ту сторону. Кто теперь скажет, что предстало перед ним в эти последние минуты? Яркие кадры прошлого? А что в них – старый парк, шелест жёлтых листьев под ногами? Солёные брызги моря или сухой ветер пустыни, обжигающий лицо мириадами песчинок? Разве это важно для нас? Оставим эти картины – это его мир, его пейзажи и портреты.
Даже налетевший ветер не смог разогнать этот отвратительный запах гари и крови. И вместе с дымом вверх устремились человеческие души, словно желая увидеть с высоты то, что было им недоступно при жизни…
Умотались мы за последние пять дней – врагу не пожелаешь. Сил хватало лишь на то, чтобы добраться до кровати; мне даже сны перестали сниться. Да и какие тут, к чёрту, сны! Изредка кажется, что всё это – один нескончаемый кошмар… Это ведь даже не война, где знаешь, что за твоей спиной мирная жизнь. Пусть далеко, пусть до неё «два срока по контракту», но она есть. Есть мирные города, тихие улочки, утопающие в зелени и полуденном зное, малыши, играющие во дворах… Сейчас такого нет. Вообще нет. Нигде. Есть новая жизнь, где каждый только за себя, где стреляют быстрее, чем думают, и уже твёрдо усвоили нехитрую истину – «безопасных мест не существует». Прошло чуть меньше месяца с начала эпидемии, и новый, ужасный по своей сути мир уже стал привычным, словно так было всегда. Нас словно забросило в другую реальность, где с каждого содрали тонкий налёт цивилизации, обнажив настоящую сущность человека – зверь.
Сегодня у нас первый более-менее спокойный вечер. Я устроился в кресле на веранде и, нещадно дымя, делаю записи в дневнике, в который записываю всё, что произошло с первых дней эпидемии. На спинке кресла, свесив на мои плечи пушистый хвост, дрыхнет Лёвка – олицетворение безмятежности и покоя. Слышно, как у ворот о чём-то спорят Альгис с Николаем, наверное, и Юрка рядом с ними, как всегда, стоит и молчит, тихоня эдакий. Напрягает он меня – не люблю таких. Остальные жители «форта», как окрестил нашу базу Альгис, скорее всего, устроили посиделки в доме Николая, с чаем и разговорами. Остальные – это Валера со своей семьей и Колины домочадцы. Несмотря на то, что мы все живём одним хозяйством, мы редко общаемся. Во-первых, говорить не о чем, во-вторых, у каждого свои дела. Напротив меня, развалившись в кресле и забросив ноги на перила, сидит Айвар. Он задумчиво чистит пистолет и что-то насвистывает себе под нос – идиллия в стиле вестерн…
