Вдвоем они сдвинули камень без особых усилий. Создавалось впечатление, будто его подошва была смазана маслом. На поверку оказалось, что камень движется по трем хорошо отполированным желобкам, в которых лежала круглая галька.
Камень скрывал под собой железный люк. Он был заперт на внутренний замок, явно мудреный, потому что воры долго совещались, прежде чем пустить в ход свои отмычки. С замком они возились долго. У Эсташа так гулко билось сердце от огромного волнения, что, казалось, его стук был слышен даже на улице.
Рамон с виду был невозмутим, хотя по тому, как бегали тугие желваки на его скулах, можно было понять, что махо сильно нервничает. Ведь время шло, и неровен час, вдруг какому-нибудь охраннику-мавру приспичит прогуляться по корралю. Ладно бы они уже уходили с добычей, тогда можно и пошуметь. А так им придется убраться не солоно хлебавши.
И конечно же, Иосеф ал-Фахар перетащит свои сокровища в другой тайник. Попробуй потом отыщи его…
Наконец что-то тихо звякнуло, затем щелкнуло, воры радостно осклабились, с трудом подняли за ручку массивный люк и нырнули в черный зев подземелья, который вскоре окрасился неровным желтым светом потайной воровской лампы.
– Сторожите люк! – приказным тоном сказал Рамон и спустился в подземелье вслед за ворами. – Бросьте сюда мешки!
Эсташ повиновался. Ему самому хотелось посмотреть на сундуки алмошарифа, доверху набитые монетами (по крайней мере, так утверждал махо), но он отдавал себе отчет в том, что кто-то должен находиться наверху. Если слуги Иосефа ал-Фахара закроют люк, они окажутся в мышеловке, откуда нет выхода.
Разве что на плаху…
Ближе к утру, сгибаясь под тяжестью мешков с золотыми мараведи и серебряными дирхемами, они оказались на берегу Тахо. В сокровищнице Иосефа ал-Фахара было много различных вещей из золота и серебра, но Рамон приказал брать только монеты. «Не пахнут только деньги», – изрек он премудрость древних римлян. А это значит, что найти тех, кто ограбил алмошарифа, будет невозможно.
– Ну что, поделим наш улов и разбежимся? – сказал Бенитес, нервно потирая руки.
Он явно побаивался махо и Эсташа. Что касается Эскобра, то он не выпускал из рук топорик. Слишком много денег они взяли. И кто знает, что на уме у этих двух сеньоров…
– Всенепременно, – ответил Рамон, широко улыбаясь. – Уже светает, так что приступим.
Его добродушная улыбка подействовала на воров успокаивающе, и они немного расслабились. И в этот момент холодно сверкнул клинок навахи, и на шее Эскобара появилась тонкая красная полоска, которая начала быстро расширяться. Он упал, и из его взрезанного горла потоком хлынула кровь.
Рука Бенитеса рванулась к поясу, где находился его нож, но в Рамона словно вселился бес. Момент второго выпада Эсташ даже не заметил. Клинок навахи вошел в печень вора почти целиком; удар был страшной силы и неимоверной точности.
Эсташ невольно схватился за рукоять своего меча и отпрыгнул в сторону, но махо лишь ощерился, как волк (эта гримаса должна была обозначать дружелюбную улыбку), и спрятал свое страшное оружие.
– Помогите, мой друг, избавиться от этого мусора, – сказал он Эсташу, указывая на поверженных воров.
Вдвоем они справились с делом быстро, и воды Тахо приняли два тела, которые тут же скрылись в водовороте.
– Я вам обещал, что воры никому ничего не скажут? Как видите, свое обещание я сдержал. Теперь нас может выдать только какая-нибудь рыбина, выловленная в Тахо, – если она каким-то чудом освоит человеческую речь и захочет исповедаться перед тем, как попасть на сковородку. Что ж, теперь можно разделить нашу добычу…
Эсташ вернулся в свое жилище уже под утро. Он едва дотащил свою долю к дому сеньора Маурисио. Кожаные мешки с деньгами юноша спрятал на чердаке, а сам, немного подкрепившись (выпил кубок вина и съел кусок хлеба), поторопился на рыночную площадь Сокодовер. Он намеревался приобрести хорошую лошадь и сбрую.
Пришла пора прощаться с Толедо…
Глухой, чуть надтреснутый звук колокола звонницы монастыря Святого Вулмера, принадлежавшего ордену бенедектинцев[46], отметил полночь. Эсташ забыл, когда спал нормально; он уже привык к колокольному звону, тем не менее невольно вздрогнул.
Нужно подниматься… Он спал, не раздеваясь, поэтому собрался быстро. Эсташ пригладил пятерней непокорные всклокоченные волосы, сунул босые ноги в несколько великоватые сандалии, которые достались ему от недавно усопшего монаха (у того они были запасными), и, чтобы не опоздать на Всенощную, поспешил к хорам, почти бесшумно ступая по каменному полу.
Начинался долгий день монаха. Час за часом он протекал в ритме утренних и заутренних служб, первого, третьего, шестого и девятого канонических часов, вечерни и повечерия. После Всенощной, примерно в половине третьего утра, монахам позволили отдохнуть полтора часа, а затем зазвонил колокол к утренней службе. Спустя полчаса Эсташ снова оказался в своей жесткой монашеской постели. Он уснул сразу же и спал так крепко, что едва не пропустил окончательный подъем в шесть часов утра – с восходом солнца.
