– И охота тебе киснуть здесь, среди черной братии? – продолжал Миллард. – Я уверен, что у тебя, в отличие от твоего покорного слуги, грехов не наберется и на малую суповую миску. Это мне уже некуда деваться – ни дома, ни семьи, ни денег, ни здоровья, да и грехи мои такие, что их нелегко замолить.
– От небесного предначертания не сбежишь, – мрачно ответил Эсташ.
– А тебе известно, какую судьбу тебе назначило провидение? Конечно, нет! Поэтому хватит бить поклоны и натирать мозоли на коленях, смело поднимай парус – и вперед, к новым приключениям. Схоронить себя заживо в монастырских стенах не лучшая идея, уж поверь мне, старому морскому скитальцу…
С той поры такие разговоры случались каждый раз, как только Эсташа направляли работать на мельницу. Да и сам он стремился почаще видеться с братом Миллардом. Разговорчивый мельник много чего повидал в своей жизни.
Он ушел в море шипбоем, как и Эсташ, но провел в нем долгие двадцать лет. Судя по некоторым намекам, Милларду довелось не только служить в военном и купеческом флотах, но и побыть в шкуре пирата. О жизни морских разбойников мельник рассказывал так смачно, с такими интересными подробностями, что зачарованный его трепом юноша мог сидеть неподвижно часами, раскрыв рот от удивления. Несмотря на то, что и ему пришлось походить по морям, его жизнь на корабле в качестве шипбоя показалась ему совершенно пресной.
То ли дело – похождения пиратов…
Так прошла зима. К весне Эсташ словно проснулся от глубокого сна, полного кошмарных сновидений. Прежде стылая кровь вдруг забурлила в его жилах, изрядно окрепшие мышцы после тяжелых монастырских работ неожиданно захотели ощутить тяжесть оружия, а запахи моря, которые принес свежий весенний ветер, напрочь перебили аромат церковного ладана и восковых свечей. И в начале мая Эсташ принял решение покинуть монастырь.
Он окончательно убедился, что святоша из него не получится.
Возвращение блудного сына не сильно обрадовало сеньора Бодуэна Баскета. Он уже смирился с тем, что Эсташ наконец угомонился и должен принять монашеский постриг, посвятив остаток своей беспутной жизни служению Всевышнему. Тем более, что дела семейства Баскетов значительно пошатнулись, часть поместий пришлось продать с торгов за долги, и рассчитывать на свою долю в наследстве Эсташу не приходилось.
Впрочем, он и так был самым младшим в семье, а значит, все имущество после кончины пэра, согласно закону, должно было распределиться между двумя его старшими братьями.
Эсташу семейные проблемы были безразличны. Денег у него вполне хватало, чтобы начать новую жизнь и без отцовского наследства. Оказавшись в родных стенах, он превратился в затворника. Ничто его не радовало, за исключением возможности принять горячую ванну, по которой он сильно соскучился. Эсташ днями торчал в своей комнате, читая рыцарские романы. А по вечерам, когда начинало темнеть, выходил на прогулку.
Одетый в длинный приталенный в поясе черный кафтан, похожий на монашеское облачение, он буквально растворялся в вечерних тенях, и те, кому приходилось с ним сталкиваться, шарахались от мрачной фигуры, которая беззвучно вырастала перед ними, словно из-под земли. (Юноша ходил бесшумно, как большой кот.)
Слуги Баскетов и жители окрестных деревень прозвали его между собой Монахом, так как многим было известно, что Эсташ некоторое время находился в монастыре Святого Вулмера.
Безделье угнетало Эсташа. Но что-либо изменить в своей жизни ему не хотелось. В принципе, он поменял одну монашескую келью на другую, только жил не по монастырскому уставу, хотя некоторое время просыпался среди ночи несколько раз – как раз в то время, когда должен был звонить колокол на монастырской звоннице, призывающий к молитве.
Большой Готье, проникшись состраданием к юному господину («До чего довели эти проклятые святоши бедного мальчика! Сам не свой стал… Изверги!» – брюзжал он, сидя в поварне с кубком доброго вина в руках), как-то предложил Эсташу размяться с оружием в руках, но в ответ получил лишь пустой, отсутствующий взгляд.
Бедный Готье готов был рискнуть своей жизнью, лишь бы вернуть юному Баскету его прежнюю живость и жизнелюбие. Он любил Эсташа, как своего сына.
Сеньора Бодуэна Баскета тоже тревожило состояние младшего отпрыска. Конечно, он был рад, что Эсташ наконец остепенился. Проделки своенравного сына дорого обошлись пэру в прошлом.
Но теперь Эсташ был сама почтительность: вежливо всех приветствовал, не забывал помолиться перед трапезой, не повышал голос, а уж ругаться скверными словами, как прежде случалось – боже упаси! Тем не менее старый пэр нутром чуял, что с Эсташем творится что-то неладное. Но откровенной беседы с ним не получалось.
«Да, отец… Нет, отец… Как прикажете…», – вот и весь разговор.
