— Что ж, если ты не хочешь выходить за меня замуж, я могу сказать только одно: очень жаль, но это никак не помешает мне платить раз в неделю за содержание и обучение Джекки столько, сколько ты положишь. Мой сын теперь не будет стоить тебе ни пенни. Мне хотелось бы еще больше позаботиться о мальчике, но этого я не могу, пока ты не сделаешь меня по закону его отцом.
— А для этого я должна поселиться у тебя и жить с тобой? — Внезапно при этих словах в глазах ее невольно вспыхнул огонек желания.
— Да, и через полгода ты станешь моей законной женой… Соглашайся.
— Я не могу… не могу. Не проси меня.
— Ты не доверяешь мне? Боишься? Так, что ли?
Эстер не отвечала.
— Это тоже можно уладить. Я положу пятьсот фунтов на твое имя для тебя и для ребенка.
Эстер подняла на него глаза. В них опять зажегся этот огонек, но была в них и нежность, неожиданно закравшаяся в ее сердце. Она стояла, опершись о стол. Уильям присел на край стола и обнял ее за талию.
— Ты же знаешь, что я хочу поступить с тобой по чести, по совести.
— Да, вроде бы…
— Так соглашайся.
— Не могу — теперь уже поздно.
— У тебя есть другой?
Она кивнула.
— Я так и думал. Ты любишь его?
Эстер промолчала.
Уильям притянул ее к себе. Она не сопротивлялась. Он увидел, что она плачет. Он поцеловал ее в шею, затем в щеку и все спрашивал, любит ли она того, другого. Наконец она отрицательно покачала головой.
— Тогда скажи «да».
— Не могу, — пробормотала она.
— Можешь, можешь, можешь! — Он снова стал целовать ее, повторяя между поцелуями: — Можешь, можешь, можешь! — Это звучало как заклинание или крик попугая. Минуты текли; оплывшая свеча угасала, потрескивая.
Эстер сказала:
— Пусти меня. Дай-ка я зажгу лампу.
Отыскивая спички, она взглянула на часы.
— Как поздно-то! А я и не думала…
— Скажи «да», и я уйду.
— Не могу.
Вынудить у нее обещание было невозможно.
— Я очень устала, — сказала она. — Оставь меня.
Он снова обнял ее и сказал, целуя:
— Моя дорогая женушка.
Когда он поднимался по лестнице в палисадник, она вспомнила, что однажды уже слышала от него эти слова. Она старалась вызвать в памяти образ Фреда, но широкие плечи Уильяма заслонили от нее маленькую, тщедушную фигурку. Она вздохнула и снова, как прежде когда-то, почувствовала себя во власти какой-то непонятной силы, которой не могла противостоять.
Эстер обошла дом, запирая двери, задвигая засовы, проверяя, чтобы все было надежно закрыто на ночь. Мучительные мысли одолевали ее. Возле лестницы наверх она остановилась и прикрыла рукой глаза. Она чувствовала себя несчастной, необъяснимая тоска раздирала ей сердце, и она не могла справиться с этой тоской. Она сознавала, что жизнь оказалась сильнее ее, что она не может повернуть ее по-своему, и ей уже словно бы и безразлично было, что с ней теперь станет. Она мужественно боролась с враждебной судьбой и часто выходила победительницей из этой борьбы; она одержала бессчетное количество побед над собой, а сейчас почувствовала вдруг, что у нее уже не хватает сил на решающую схватку; у нее не было даже сил корить себя, и, размышляя над тем, как могла она позволить Уильяму целовать себя, испытывала только удивление. Она не забыла, какую ненависть питала к нему все эти годы, а теперь ненависти не стало. Она не должна была разговаривать с ним, а главное — не должна была показывать ему сына. А могла ли она этого не сделать?
Она поднялась наверх.