Ту войну Ворон закончил в Вене, но впереди еще была война с Японией. И снова ему пришлось ползать на брюхе по тылам, брать «языков», проводить диверсии на коммуникациях противника. Подорвавшись на японской мине, в китайском городе Нанкине умер на руках Ворона его боевой комдив, оставив ему на память свою заветную фронтовую фляжку. Но, слава богу, та война быстро закончилась.
Красные околыши в Харькове демобилизованного вора-рецидивиста сразу же взяли на карандаш. Но Ворон твердо решил завязать со старым. Он поступил работать каменщиком на тракторный завод и, как герой войны, получил небольшую комнатенку в бараке. Комнатенка была обшарпанной, с обгорелой оконной рамой. Чтобы покрасить эту раму, Ворон попросил в заводской малярке литровую банку белил, в магазинах-то белил днем с огнем не сыскать. С этой банкой белил его остановили в проходной вохровцы.
В милиции его привели к мордатому майору, скорому на допрос, — и Ворон узнал в нем того самого конного красного околыша, который раскулачивал его семью, а в него — мальца —
стрелял в росных овсах. Майор Скорый требовал сдать банду, которую якобы сколотил Ворон. Сдавать Ворону было некого, и сдавать было не в его правилах. Он сказал майору все, что о нем думает, и напомнил ему овсяное поле тридцать третьего голодного года. Тот выпучил рачьи глаза и пообещал закатать его дальше некуда. Уже через две недели вору-рецидивисту Ворону впаяли червонец, и «столыпинский вагон» увез его в Каргополь-лаг.
Послевоенная зона резко отличалась от довоенной. За войну упала в цене человеческая жизнь. Штрафбатовцы, познавшие на войне вкус крови, теперь снова возвращались на нары. Мокрые разборки стали обычным делом. Заправляли в Карлаге воры в законе, отошедшие за войну от воровских традиций, так называемые «ломом подпоясанные» и «отколотые». Они и Ворона поначалу ломанулись подмять под себя. Ему снова пришлось кулаками утверждать свое звание вора в законе. Но беспредельщики не унимались, и ему, чтобы всегда иметь под рукой оружие, пришлось на животе сделать подкожную пазуху для заточки.
В пятьдесят первом году «ломом подпоясанные» подбили зэков на массовый побег. Напрасно Ворон пытался образумить их. Разоружив охрану, в побег тогда ушли сто восемьдесят человек. Когда пляшут все — пляши и ты… Ворон тоже ушел, но сразу же за колючкой откололся от основной массы и с двумя московскими ворами в законе, знакомыми еще по штрафбату, залег в тайге. Участь остальных бежавших была предрешена — на реке Онеге их разбомбила авиация, а остатки были выловлены красными околышами и расстреляны.
В тайге Ворон с подельниками скрывался три месяца, полагая, что на них объявлен всесоюзный шмон. Когда немного затихло, беглые сначала перебрались в Иркутск, а через год в Москву, где у его подельников были связи и кореши. Они помогли Ворону прописаться и купить дом в Подольске.
Назад дорога ему была отрезана, и, сколотив банду из местных блатарей, он принялся вновь брать торговые базы и грузы на железных дорогах. Имея опыт фронтового разведчика, он разрабатывал теперь операции более профессионально и хитроумно. Так продолжалось восемь лет…
В шестьдесят втором, проходя по Кузнецкому Мосту, он случайно увидел красного околыша из своего детства. Майор Скорый из харьковской уголовки теперь был генерал-майором московской милиции. На его груди красовался целый «иконостас», но особенно Ворона удивили два ордена Славы. «Если в сорок седьмом мусор был майором, значит, войну он пахал офицером, — размышлял он. — Но офицерам «Славу» не давали… И колодки на орденах что-то больно знакомые…»
Подольская братва дала Ворону наколку на квартиру его визави… Операцию он подготовил, как опытный вор-шнифер, хотя квартирами сроду не занимался. Взял ее он по осени, убедившись, что генерал выехал на дачу. В забитом норковыми шубами шкафу Ворон увидел парадный мундир с «иконостасом». У него задрожали руки, когда он прочел номера орденов Славы. Это были его, политые кровью и потом, солдатские ордена. В сейфе он нашел и истертые в его солдатском сидоре орденские корочки. Но его фамилия была теперь тщательно вытравлена, а вместо нее вписана фамилия — Скорый. Порывшись в сейфе, он обнаружил и свою фронтовую финку и фляжку — подарок покойного комдива.
«Тогда, в Харькове, мусорок оприходовал мои «бебехи» в свою пользу», — понял Ворон.
В сейфе еще находилась коробка, набитая пачками долларов. Тут же лежали несколько сберегательных книжек, почти на сто тысяч рублей — на предъявителя, и горсть брюликов чистой воды.
Итит твою мать, а мусор-то, волчара позорный, власть свою советскую, как корову, доит.
Прихватив коробку и свои «бебехи», он покинул квартиру, оставив большой плевок на парадном фото генерала. Сберегательные книжки с рублями он полностью кинул на воровской общак, а коробку с долларами, брюлики и свои фронтовые «бебехи», запаяв в молочный бидон, закопал в лесу.
