Тогда как у истинного поэта Ипполит говорит:
В образах, подсказанных воображением, не должно быть нарочитости, напыщенности, чрезмерности. Птоломею, когда он говорит перед советом о сражении, при котором он не присутствовал и которое происходило вдалеке от его дворца, не следует рисовать такую картину:
Принцессе не следует заявлять императору:
Каждый ощутит, что истинное страдание не станет тешиться столь изысканной метафорой.
Активное воображение, творя поэтов, награждает их вдохновением; греки обозначали словом «вдохновение» внутреннее волнение, которое возбуждает ум и преображает автора в того, чьими устами он говорит, ибо вдохновение проявляется именно в чувствах и образах. Будучи во власти вдохновения, автор говорит в точности то, что сказало бы выводимое им лицо.
В этом случае воображение, сочетая пыл и мудрость, не станет громоздить бессвязные фигуры, не скажет, к примеру, о человеке, чье тело и ум отяжелели:
или что природа
В ораторском искусстве воображение не так уместно, как в поэзии.
Причины понятны. Обычная речь не должна особенно отклоняться от общепринятых идей. Оратор говорит на том же языке, что и все, поэт же кладет в основу произведения вымысел; воображение – сущность его искусства, тогда как для оратора оно – лишь придаток.
Некоторые находки воображения обогатили, говорят, прекрасными деталями живопись. Чаще всего приводят в пример художника[293], который, рисуя заклание Ифигении, накинул вуаль на лицо Агамемнона; прием этот, однако, не столь уж прекрасен, было бы куда лучше, если бы художнику удалось изобразить на лице Агамемнона борьбу страданий отца, властности монарха и почтения к богам; нашел же Рубенс секрет искусства, показав во взгляде и позе Марии Медичи и родовые муки, и радость от того, что она произвела на свет сына, и удовлетворение, с которым она глядит на новорожденного.
Вообще плоды воображения живописцев, если они лишь проявления изобретательности, скорее делают честь уму художника, чем сообщают красоту произведению искусства. И всевозможные аллегорические сюжеты – ничто перед прекрасной работой кисти, которая и придает истинную цену картине.
В любом роде искусства прекрасно воображение естественное; ложное воображение проявляется в соединении предметов несовместных; причудливое – рисует предметы, не имеющие ни логической, ни аллегорической связи, лишенные всякого правдоподобия, вроде духов, которые, сражаясь друг с другом[294], кидают горы, поросшие лесами, палят в небо из пушек и прокладывают мощеную дорогу в хаосе, или вроде Люцифера, обращающегося в жабу, или вроде ангела, разорванного надвое пушечным ядром, но тут же срастающегося и т. д. […] Мощное воображение проницает предмет, слабое – скользит по поверхности, нежное – отдыхает на приятных картинах, пылкое – громоздит образ на образ, мудрое – с разбором сочетает все эти различные свойства, лишь изредка приемля причудливое и всегда отбрасывая ложное.
Если источник всякого воображения – богатая и развитая память, то память перегруженная для него губительна. Так, человек, набивший себе голову именами и датами, располагает не тем запасом, который необходим для создания образов. Воображение людей, занятых расчетами или каверзами, как правило, бесплодно.
Когда воображение слишком пылко, слишком сумбурно, оно может выродиться в бред, но подобная болезнь органов мозга чаще удел воображения пассивного, ограниченного восприятием предметов и покорного впечатлениям, чем воображения активного и трудолюбивого, накапливающего и сочетающего представления, ибо активное воображение всегда прибегает к суждению, тогда как пассивное ему неподвластно.
